- Клянусь эфесом, - воскликнул тот, - если бы ты переплыл через пролив, ты бы увидел, что солдат на том берегу - как пчел вокруг летка.
Ты не смог бы пустить ни одной стрелы на улицах Бордо, чтобы не попасть в лучника, оруженосца или рыцаря.
Там увидишь больше щитов, чем длиннополых кафтанов.
- А где вы раздобыли все эти красивые штуки? - осведомился Хордл Джон, указывая на груду вещей в углу.
- Там, где для храброго парня еще немало кой-чего найдется, если он не будет зевать.
Где смельчак всегда хорошо заработает и ему не надо ждать, когда хозяин заплатит, а стоит лишь протянуть руку и самому о себе позаботиться.
Да, вот уж это приятная, достойная жизнь.
И я пью сейчас за моих старых товарищей, да помогут им святые.
Встаньте все, mes enfants*, иначе вас постигнет моя немилость.
За сэра Клода Латура и его Белый отряд! ______________ * Дети мои (франц.).
- За сэра Клора Латура и его Белый отряд! - крикнули путники и выпили до дна свои бокалы.
- Дружно выпито, mes braves*.
Я обязан еще раз наполнить ваши бокалы, раз вы осушили их, за моих дорогих парней в белых куртках.
Hola, mon ange!**. Принеси-ка еще вина и эля.
Как это поется в старинной песне? ______________ * Мои храбрецы (франц.). ** Эй, мой ангел! (франц.).
Пью от души теперь я За гусиные серые перья И за родину серых гусей.
Он проревел эти строки хриплым, отнюдь не мелодичным голосом и закончил взрывом хохота.
- Думаю, что я более способный лучник, чем певец, - сказал он.
- Кажется, я припоминаю этот напев, - заметил менестрель, пробегая пальцами по струнам.
- Надеюсь я не оскорблю вас, ваше преподобие, - обратился он к Аллейну, язвительно усмехнувшись, - если с любезного разрешения всей компании рискну спеть эту песню.
Не раз в последующие дни Аллейн Эдриксон снова видел в своем воображении эту сцену, несмотря на гораздо более странные и потрясающие события, которые вскоре обрушились на него: краснолицый жирный музыкант кучка людей вокруг него, лучник, отбивающий пальцем такт, и в центре - мощная широкоплечая фигура Хордла Джона, то ярко озаренная багровым светом, то исчезающая в тени благодаря прихотливой игре пламени, - память юноши не раз с восхищением возвращалась к этой картине.
В то время он восторженно дивился тому, как искусно жонглер скрывает отсутствие двух струн на своем инструменте, и той теплоте и сердечности, с какой исполняет маленькую балладу о лучнике, тоскующем по своей родине. Баллада звучала примерно так:
Так что ж сказать о луке?
Он в Англии сработан, лук. Искуснейшие руки Из тиса выгнули его Поэтому сердцем чистым Мы любим наш тис смолистый И землю тиса своего
Что скажем о веревке?
Веревку в Англии сплели С терпеньем, со сноровкой. Веревка лучникам мила. Пусть чаша идет вкруговую За нашу кудель золотую. За край, где конопля росла
Что о стреле мы скажем?
Калили в Англии ее На страх отрядам вражьим. Она всех прочих стрел острей... Пью от души теперь я За гусиные серые перья И за родину серых гусей
А что сказать о людях?
Мы в доброй Англии росли Мы нашу землю любим Мы лучники, и нрав наш крут Так пусть же наполнятся чаши - Мы выпьем за родину нашу, За край, где лучники живут!*. ______________ * Здесь и далее стихи в переводе Давида Маркиша.
- Отлично спето, клянусь моим эфесом! - восторженно заорал лучник.
- Не раз я слышал по вечерам эту песню в былые военные времена и позднее, в дни Белого отряда, когда Черный Саймон из Норвича запевал, а четыреста лучших лучников из всех спускавших стрелу с тетивы громогласно подхватывали припев.
Я видел, как старик Джон Хоуквуд, тот самый, который водил половину отряда в Италию, стоял, посмеиваясь в бороду, и слушал до тех пор, пока опять не застучали тарелки.
Но, чтобы понять весь вкус этой песни, надо самому быть английским лучником и находиться далеко от родины, на чужой земле.
В то время как менестрель пел, госпожа Элиза и служанка положили столешницу на двое козел, потом на ней оказались ложка, вилка, соль, доска для резания хлеба и, наконец, блюдо с горячим аппетитным кушаньем.
Лучник принялся за него, как человек, умеющий ценить добрую пищу, что не помешало ему, однако, так же весело продолжать болтовню.
- Все-таки удивительно, - воскликнул он, - почему вы все, здоровенные парни, сидите дома и почесываете спину, когда за морями вас ждут такие дела!
Взгляните на меня? Велик ли мой труд?
Натянуть тетиву, направить стрелу, пустить ее в цель.
Вот и вся песня.
То же самое, что вы делаете ради собственного удовольствия воскресными вечерами на деревенском стрельбище.
- А как насчет жалованья? - спросил один из работников.
- Ты видишь, что дает мне мое жалованье?
Ем все самое лучшее и пью всласть, угощаю друзей и не требую, чтобы угощали меня.
На спине моей девчонки застегиваю шелковое платье.
Никогда не будет рыцарь дарить своей даме сердца такие наряды и украшения, какие дарю я.
Что ты скажешь насчет этого, парень?
И насчет всех этих вещей в углу? Ты видишь их собственными глазами.
Они из Южной Франции, отняты у тех, с кем я воевал.
Клянусь эфесом! Друзья, мне кажется, моя добыча говорит сама за себя.