- Да нет, она ласково улыбнулась ему и поблагодарила.
Это могу подтвердить и я и брат Порфирий.
- Можешь? - воскликнул аббат резким и гневным голосом.
- Можешь?
Значит, ты забыл тридцать пятое правило нашего ордена, а оно гласит, что в присутствии женщины следует отворачивать лицо и опускать глаза долу?
Забыл? Говори!
Если бы взоры твои были устремлены на твои сандалии, как мог бы ты видеть улыбку, о которой болтаешь?
Неделя заточения в келье, ложные братья, неделя на ржаном хлебе и чечевице, двойные заутрени, может быть, помогут вам вспомнить об уставе, которому вы обязаны подчиняться!
При этой внезапной вспышке гнева оба свидетеля опустили головы на грудь и сидели подавленные.
Аббат отвел от них глаза и посмотрел на обвиняемого, который смело встретил их гневный, пронизывающий взгляд; в лице его была решимость и твердость.
- Что ты можешь сказать, брат Иоанн, в ответ на столь тяжелые обвинения?
- Весьма мало, преподобный отец, весьма мало, - ответил послушник, который говорил по-английски с грубым западносакским акцентом.
Монахи, которые все до одного были англичанами, навострили уши при звуках его простонародного и все же непривычного говора, а щеки аббата вспыхнули краской гнева, и он ударил ладонью по дубовой ручке своего кресла.
- Что я слышу? - воскликнул аббатт.
- Разве можно говорить на таком языке в стенах столь древнего и прославленного монастыря?
Благородство и ученость всегда шли рука об руку, и, если утрачено одно, бесполезно искать другое.
- На этот счет мне ничего не известно, - сказал рыжий детина.
- Знаю только, что слова эти ласкают мой слух, ибо так говорили до меня мои предки.
С вашего дозволения я либо буду говорить так, как говорю, либо совсем замолчу.
Аббат погладил свое колено и кивнул, как человек, когда он что-либо решил зачеркнуть, но не забывать об этом.
- Что касается эля, - продолжал Джон, - то я вернулся с поля разгоряченный и не успел даже распробовать его, как уже увидел дно кувшина...
Может быть, я и обронил что-нибудь насчет отрубей и бобов, что они плохой корм и мало годятся для человека моего роста.
Правда и то, что я поднял руку на этого шута горохового брата Амвросия, но, как вы сами видите, особого ущерба ему не причинил.
А касательно девицы тоже правда - я перенес ее через реку: на ней были чулки и башмаки, а на мне - только деревянные сандалии, которым от воды никакого вреда нет.
Я бы считал позором и для мужчины и для монаха не протянуть ей руку помощи.
И он посмотрел вокруг с тем полушутливым выражением, которое не сходило с его лица в течение всего разбирательства.
- Незачем продолжать, - заявил аббат.
- Он во всем сознался.
Мне остается только определить меру наказания, которого заслуживает его дурное поведение.
Он поднялся, и два ряда монахов последовали его примеру, испуганно косясь на разгневанного прелата.
- Джон из Хордла, - загремел он, - за два месяца твоего послушничества ты показал себя монахом-отступником и человеком, недостойным носить белое одеяние, ибо оно является внешним символом незапятнанности духа.
Поэтому белая одежда будет совлечена с тебя, ты будешь извергнут в мирскую жизнь, лишен преимуществ духовного звания, и у тебя отнимется твоя доля благодати, осеняющей тех, кто живет под охраной святого Бенедикта.
Отныне дорога в Болье для тебя закрыта, и твое имя будет вычеркнуто из списков ордена!
Пожилым монахам приговор этот показался ужасным: они настолько привыкли к безопасной и размеренной жизни аббатства, что за его пределами оказались бы беспомощными, как дети.
Из своего благочестивого оазиса они сонно взирали на пустыню жизни, полную бурь и борьбы, бесприютную, беспокойную, омраченную злом.
Однако у молодого послушника были, видимо, иные мысли, ибо глаза его заискрились и улыбка стала шире.
Но это только подлило масла в огонь - настоятель разъярился еще пуще.
- Такова будет твоя духовная кара! - воскликнул он.
- Но при такой натуре, как твоя, надо воздействовать на более грубые чувства; и раз ты уже не находишься под защитой святой церкви, сделать это будет нетрудно.
Сюда, бельцы Франциск, Наум, Иосиф! Схватить его, связать ему руки!
Тащите его прочь, и пусть лесники и привратники палками изгонят его из наших владений!
Когда упомянутые три брата двинулись к нему, чтобы выполнить приказ аббата, улыбка исчезла с лица послушника, и он стрельнул направо и налево своими неистовыми карими глазами, словно затравленный бык.
Затем из глубины его груди вырвался крик, он рванул к себе тяжелый дубовый налой и замахнулся им, отступив на два шага, чтобы никто не мог напасть на него сзади.
- Клянусь черным распятием из Уолтема, - завопил он, - если хоть один из вас, мошенников, коснется меня пальцем, я расколю ему череп, как лесной орех!
В этом парне с его дюжими, узловатыми руками, громовым голосом и рыжей щетиной на голове было что-то настолько грозное, что все три брата подались назад от одного его взгляда, а ряды белых монахов пригнулись, словно тополя в бурю.
Только аббат ринулся вперед, сверкая глазами, но викарий и наставник послушников повисли у него на руках и увлекли подальше от опасности.
- Он одержим диаволом! - кричали они.
- Бегите, брат Амвросий и брат Иоахим!
Позовите Хью-мельника, и Уота-лесника, и Рауля со стрелами и с арбалетом.
Скажите им, что мы опасаемся за свою жизнь!