Но те двое были настолько заняты друг другом, что не заметили его приближения; и лишь когда он уже оказался совсем рядом с ними, мужчина грубо обхватил женщину за талию и притянул к себе, она же, напрягши свое легкое, упругое тело, отпрянула и в ярости ударила его, причем сокол в колпачке вскрикнул, поднял взъерошенные крылья и стал сослепу клевать куда попало, защищая свою госпожу; однако и птица и девушка едва ли могли бы справиться с нападавшим на них противником, а он, громко расхохотавшись, одной рукой сжал ее кисть, другой рванул девушку к себе.
- У самой красивой розы самые длинные шипы, - сказал он.
- Тихо, малютка, а то я могу тебе сделать больно.
Плати-ка сакскую пошлину на земле саксов, моя гордая Мод, за всю свою гордыню да жеманство.
- Ах вы грубиян! - прошипела она.
- Низкий, невоспитанный мужик.
Так вот каковы ваша заботливость и гостеприимство!
Да я лучше выйду за клейменого раба с полей моего отца.
Пустите, говорю... Ах, добрый юноша само небо послало вас.
Заставьте его отпустить меня.
Честью вашей матери прошу вас, защитите меня и заставьте этого обманщика отпустить меня!
- Я буду защищать вас с радостью, - ответил Аллейн.
- Как вам не стыдно, сэр, удерживать эту девицу против ее воли?
Мужчина обратил к нему лицо в его выразительности и ярости было что-то львиное.
Этот человек с золотой гривой спутанных волос, пылающим синим взором и четкими чертами крупного лица показался Аллейну самым красивым на свете; и все же в выражении его лица было что-то до того зловещее и беспощадное, что ребенок или животное, наверное, испугались бы.
Он нахмурился, его щеки вспыхнули, в глазах сверкнуло бешенство, выдававшее натуру буйную и неукротимую.
- Молодой дуралей! - воскликнул он, все еще прижимая к себе женщину, хотя вся ее съежившаяся фигура говорила об ужасе и отвращении.
- Лучше не суйся в чужие дела.
Советую идти куда шел, иначе тебе же хуже будет.
Эта маленькая шлюха со мной пришла и со мной останется.
- Лгун! - воскликнула женщина и, опустив голову вдруг яростно впилась зубами в удерживавшую ее широкую смуглую руку.
Он отдернул руку с проклятием, а девушка вырвалась и скользнула за спину Аллейна, ища у него защиты, словно дрожащий зайчонок, который увидел над собой сокола, застывшего в воздухе перед тем, как ринуться на него.
- Убирайся с моей земли! - зарычал мужчина, не обращая внимания на кровь, капавшую с его пальцев.
- Что тебе здесь нужно?
Судя по одежде, ты, видно из тех проклятых клириков, которыми кишит вся страна, словно гнусными крысами, вы подглядываете, вы суете свой нос в то, что вас не касается, вы слишком трусливы, чтобы сражаться, и слишком ленивы, чтобы работать.
Клянусь распятием! Будь моя воля я бы прибил вас гвоздями к воротам аббатства.
Ты, бритый, ведь не мужчина и не женщина.
Возвращайся поскорее к своим монахам, пока я не тронул тебя, ибо ты ступил на мою землю и я могу прикончить тебя, как обыкновенного взломщика.
- Значит это ваша земля? - спросил Аллейн, задыхаясь.
- А ты намерен оспаривать это, собака?
Может надеешься хитростью или обманом вышвырнуть меня с моих последних акров?
Так знай же, подлый плут, что нынче ты осмелился встать на пути того, чьи предки были советниками королей и военачальниками задолго до того, как эта гнусная разбойничья банда норманнов явилась в нашу страну и послала таких ублюдков и псов, как ты проповедовать, будто вор вправе оставить за собой свою добычу, а честный человек совершает грех, если старается вернуть себе свою собственность.
- Значит, вы и есть Минстедский сокман?
- Да, я; и сын сокмана Эдрика, чистокровного потомка тана Годфри, и единственной наследницы дома Алюрика, чьи предки несли знамя с изображением белого коня в ту роковую ночь, когда наш щит был пробит и наш меч сломан.
Заявляю тебе, клирик, что мой род владел этой землей от Брэмшоу-Вуд до Рингвудской дороги; и клянусь душой моего отца, будет весьма удивительно, если я позволю себя одурачить и отнять то немногое, что осталось.
Пошел отсюда, говорю тебе, и не суйся в мои дела.
- Если вы сейчас покинете меня, - зашептала ему на ухо женщина, - вам никогда уже не зваться мужчиной.
- Разумеется, сэр, - начал Аллейн, стараясь говорить как можно мягче и убедительнее, - если вы столь достойного происхождения, то и вести себя должны достойно.
Я совершенно уверен, что вы в отношении этой дамы только пошутили и теперь разрешите ей покинуть ваши владения или одной, или в моем обществе, если ей понадобится в лесу провожатый.
Что касается происхождения, то мне гордыня не подобает, и то, что вы сказали о клириках, справедливо, но все же правда состоит в том, что я не менее достойного происхождения, чем вы.
- Собака! - зарычал разъяренный сокман.
- На всем юге нет ни одного человека, кто бы мог приравнять себя ко мне! - И все же я могу, - возразил Аллейн, улыбаясь, - потому что я также сын сокмана Эдрика, я прямой потомок тана Годфри и единственной дочери Алюрика из Брокенхерста.
Бесспорно, милый брат, - продолжал он, протягивая руку, - ты будешь приветствовать меня теперь теплее.
Ведь осталось всего две ветви на этом старом-престаром сакском стволе.
Но старший брат с проклятием оттолкнул протянутую руку, и по его искаженному яростью лицу скользнуло выражение коварства и ненависти.
- Значит, ты и есть тот молокосос из Болье, - сказал он.
- Я должен был догадаться раньше по твоему елейному лицу и подхалимским разговорам, тебя, видно, заездили монахи, и ты слишком труслив в душе, чтобы ответить резкостью на резкость.
У твоего отца, бритоголовый, несмотря на все его ошибки, все же было сердце мужчины; и в дни его гнева немногие решались смотреть ему в глаза.
А ты!..
Взгляни, крыса, на тот луг, где пасутся коровы, и вон на тот, подальше, и на фруктовый сад возле самой церкви.