Слушай: допустим, propter argumentum*, что я болтун, тогда правильный вывод такой: все должны избегать меня, а ты не избегаешь и в настоящую минуту поедаешь вместе со мной селедки под кустами, ergo**, человек ты неразумный, а я как раз об этом и жужжу в длинные твои уши с тех пор, как смотрю на твои тощие щеки. ______________ * В силу твоего довода (лат.). ** Следовательно (лат.).
- Ах вот как! - воскликнул его товарищ.
- Язык у тебя работает не хуже мельничного колеса!
Подсаживайся, друг, и возьми селедку, - обратился он к Аллейну, - но сначала заметь себе, что с этим связаны особые условия.
- А я-то надеялся, - сказал Аллейн, впадая в тот же шутливый тон, - что с этим связаны ломоть хлеба и глоток молока.
- Только послушай его, только послушай! - воскликнул толстый коротышка.
- Вот как дело обстоит, Дайкон!
Остроумие, парень, все равно что зуд или потница.
Я распространяю его вокруг себя, это точно аура.
Говорю тебе, кто бы ни приблизился ко мне на расстояние семнадцати шагов, в него попадет искра.
Взгляни хотя бы на самого себя.
Более унылого человека я не встречал, однако за одну неделю и ты изрек три вещи, которые звучат нехудо, да еще одну - в тот день, когда мы покинули Фордингбридж, и от которой я и сам не отказался бы.
- Довольно, трещотка несчастная, довольно! - остановил его другой.
- Молоко ты, друг, получишь и хлеб тоже вместе с селедкой, но ты должен рассудить нас беспристрастно.
- Если он возьмет селедку, то должен судить беспристрастно, мой премудрый собрат, - заявил толстяк.
- Прошу тебя, добрый юноша, скажи нам, ученый ли ты клирик, и если да, то где ты учился - в Оксфорде или в Париже.
- Кое-какой запас знаний у меня есть, - ответил Аллейн, берясь за селедку, - но ни в одном из этих мест я не был.
Меня воспитали монахи-цистерцианцы в аббатстве Болье.
- Фу! фу! - воскликнули студенты в один голос.
- Что это за воспитание?
- Non cuivis contingit adire Corinthum*, - пояснил Аллейн. ______________ * Не каждому удается побывать в Коринфе (лат.).
- А знаешь, брат Стефан, кой-какая ученость у него есть, - сказал меланхолик бодрее.
- И он может оказаться вполне справедливым судьей, ибо ему незачем поддерживать одного из нас.
Теперь внимание, дружище, и пусть твои уши работают так же усердно, как твоя нижняя челюсть.
Iudex damnatur* - ты знаешь это древнее изречение.
Я защищаю добрую славу ученого Дунса Скотта против дурацких софизмов и убогих, нелепых рассуждений Уилли Оккама. ______________ * Судья осужден (лат.).
- А я, - громко заявил другой, - защищаю здравый смысл и выдающуюся ученость высокомудрого Уильяма против слабоумных фантазий грязного шотландца, который завалил крошечный запас своего ума такой грудой слов, что этот ум исчез в них, словно одна капля гасконского в бочонке воды.
Сам Соломон не мог бы объяснить, что этот мошенник имеет в виду.
- Конечно, Стефен Хэпгуд, такой мудрости недостаточно! - воскликнул другой.
- Это все равно, как если бы крот стал бунтовать против утренней звезды оттого, что не видит ее.
Но наш спор, друг, идет о природе той тончайшей субстанции, которую мы называем мыслью.
Ибо я вместе с ученым Скоттом утверждаю, что мысль в самом деле есть нечто подобное пару, или дыму, или многим другим субстанциям, по отношению к которым наши грубые телесные очи слепы.
Видишь ли, то, что производит вещь, само должно быть вещью, и если человеческая мысль способна создать написанную книгу, то сама эта мысль должна быть чем-то материальным, подобно книге.
Понятно ли, что я хочу сказать?
Выразиться ли мне яснее?
- А я считаю, - крикнул другой, - вместе с моим достопочтенным наставником doctor preclarus et excellentissimus*, что все вещи суть только мысли; ибо когда исчезнет мысль, скажи, прошу тебя, куда денутся вещи?
Вот вокруг нас деревья, и я вижу их оттого, что мыслю о том, что вижу их. Но если я, например, в обмороке, или сплю, или пьян, то моя мысль исчезает, и деревья исчезают тоже.
Ну что, попал я в точку? ______________ * Доктором преславным и несравненным (лат.).
Аллейн сидел между ними и жевал хлеб, а они, перегибаясь через его колени, спорили, раскрасневшись и размахивая руками в пылу доказательств.
Никогда не слышал он такого схоластического жаргона, таких тончайших дистинкций, такой перестрелки большими и меньшими посылками, силлогизмами и взаимными опровержениями.
Вопрос гремел об ответ, как меч о щит.
Древние философы, отцы церкви, современные мыслители, священное писание, арабы - всем этим каждый стрелял в противника, а дождь продолжал идти, и листья падубов стали темными и блестящими от сырости.
Наконец толстяк, видимо, умаялся, ибо тихонько принялся за еду, а его оппонент, точно петух-победитель, сидящий на навозной куче, прокукарекал в последний раз, выпустив целый залп цитат и выводов.
Однако его взгляд вдруг упал на пищу, и он издал вопль негодования.
- Ты вор вдвойне! - заорал он. - Ты слопал мои селедки, а у меня с самого утра во рту маковой росинки не было.
- Вот это и оказалось моим последним доводом, - пояснил сочувственно его товарищ, - моим завершающим усилием, или peroratio*, как выражаются ораторы.
Ибо если все мысли суть вещи, то тебе достаточно подумать о паре селедок, а потом вызвать таким же заклинанием кувшин молока, чтобы их запить. ______________ * Заключение (лат.).
- Честное рассуждение, - воскликнул другой, - и я знаю на него только один ответ.
- Тут он наклонился и громко шлепнул толстяка по розовой щеке.
- Нет, не обижайся, - сказал он, - если вещи - это лишь мысли, то и пощечина - только мысль и в счет не идет.