Бегите! Скорее! Ради пресвятой Девы!
Однако бывший послушник был не только стратегом, но и человеком действия.
Прыгнув вперед, он метнул свое громоздкое оружие в брата Амвросия и в тот миг, когда и налой и монах с грохотом рухнули на пол, выскочил в открытую дверь и помчался вниз по витой лестнице.
Мимо дремавшего возле своей кельи привратника брата Афанасия как будто пронеслось видение: его ноги мелькали, одежда развевалась; но не успел Афанасий протереть глаза, как беглец проскочил сторожку и со всей скоростью, какую допускали его деревянные сандалии, помчался по дороге в Линдхерст.
Глава II
КАК АЛЛЕЙН ЭДРИКСОН ВЫШЕЛ В ШИРОКИЙ МИР
Никогда еще мирная атмосфера старинного цистерцианского монастыря так грубо не нарушалась.
Никогда еще не бывало в нем восстаний столь внезапных, столь кратких и столь успешных.
Однако аббат Бергхерш был человеком слишком твердого характера, он не мог допустить, чтобы мятеж одного смельчака поставил под угрозу установленный распорядок в его обширном хозяйстве.
В нескольких горьких и пылких словах он сравнил побег их лжебрата с изгнанием наших прародителей из рая и заявил прямо, что если братия не одумается, то еще кое-кого может постигнуть такая же судьба, и они окажутся в таком же греховном и гибельном положении.
Выступив с этим назиданием и вернув свою паству к состоянию надлежащей покорности, он отпустил собравшихся, дабы они возвратились к обычным трудам, и удалился в свой покой, чтобы обрести в молитве духовную поддержку для выполнения обязанностей, налагаемых на него высоким саном.
Аббат все еще стоял на коленях, когда осторожный стук в дверь кельи прервал его молитвы.
Недовольный, он поднялся с колен и разрешил стучавшему войти; но, когда он увидел посетителя, его раздраженное лицо смягчилось, и он улыбнулся по-отечески ласково.
Вошедший, худой белокурый юноша, был выше среднего роста, стройный, прямой и легкий, с живым и миловидным мальчишеским лицом.
Его ясные серые глаза, выражавшие задумчивость и чувствительность, говорили о том, что это натура, сложившаяся в стороне от бурных радостей и горестей грешного мира.
Однако очертания губ и выступающий подбородок отнюдь не казались женственными.
Может быть, он и был порывистым, восторженным, впечатлительным, а его нрав - приятным и общительным, но наблюдатель человеческих характеров настаивал бы на том, что в нем есть и врожденная твердость и сила, скрывающиеся за привитой монастырем мягкостью манер.
Юноша был не в монастырском одеянии, но в светской одежде, хотя его куртка, плащ и штаны были темных тонов, как и подобает тому, кто живет на освященной земле.
Через плечо на широкой кожаной лямке висела сума или ранец, какие полагалось носить путникам.
В одной руке он держал толстую, окованную железом палку с острым наконечником, в другой - шапку с крупной оловянной бляхой спереди, на бляхе было вытиснено изображение Рокамадурской Божьей матери.
- Собрался в путь, любезный сын мой? - сказал аббат.
- Нынче поистине день уходов.
Не странно ли, что за какие-нибудь двенадцать часов аббатство вырвало с корнем свой самый вредный сорняк, а теперь вынуждено расстаться с тем, кого мы готовы считать нашим лучшим цветком?
- Вы слишком добры ко мне, отец мой, - ответил юноша.
- Будь на то моя воля, никогда бы я не ушел отсюда и дожил бы до конца своих дней в Болье.
С тех пор, как я себя помню, здесь был мой родной дом, и мне больно покидать его.
- Жизнь несет нам немало страданий, - мягко отозвался аббат.
- У кого их нет?
О твоем уходе скорбим мы все, не только ты сам.
Но ничего не поделаешь.
Я дал слово и священное обещание твоему отцу Эдрику-землепашцу, что двадцати лет от роду отправлю тебя в широкий мир, чтобы ты сам изведал его вкус и решил, нравится ли он тебе.
Садись на скамью, Аллейн, тебе предстоит утомительный путь.
Повинуясь указанию аббата, юноша сел, но нерешительно и без охоты.
Аббат стоял возле узкого окна, и его черная тень косо падала на застеленный камышом пол.
- Двадцать лет тому назад, - заговорил он снова, - твой отец, владелец Минстеда, умер, завещав аббатству три надела плодородной земли в Мэлвудском округе. Завещал он нам и своего маленького сына с тем, чтобы мы его воспитывали, растили до тех пор, пока он не станет мужчиной.
Он поступил так отчасти потому, что твоя мать умерла, отчасти потому, что твой старший брат, нынешний сокман* Минстеда, уже тогда обнаруживал свою свирепую и грубую натуру и был бы для тебя неподходящим товарищем.
Однако отец твой не хотел, чтобы ты остался в монастыре навсегда, а, возмужав, вернулся бы к мирской жизни. ______________ * Сокманы, люди чаще всего недворянского происхождения, получали в "держание" землю от короля и были за это обязаны ему повинностью - воинской, денежной и проч.
- Но, преподобный отец, - прервал его молодой человек, - ведь я уже имею некоторый опыт в церковном служении.
- Да, любезный сын, но не такой, чтобы это могло закрыть тебе путь к той одежде, которая на тебе, или к той жизни, которую тебе придется теперь вести.
Ты был привратником?
- Да, отец.
- Молитвы об изгнании демонов читал?
- Да, отец мой.
- Свещеносцем был?
- Да, отец мой.
- Псалтырь читал? - Да, отец мой.
- Но обетов послушания и целомудрия ты не давал?
- Нет, отец мой.
- Значит, ты можешь вести мирскую жизнь.
Все же перед тем, как покинуть нас, скажи мне, с какими дарованиями уходишь ты из Болье?