Ошеломленный юноша быстро положил рукопись среди шахмат и растерянно стал озираться.
В зале было по-прежнему тихо и пусто.
Он снова протянул руку к роману, и снова раздался тот же шаловливый смех.
Он поднял глаза к потолку, обернулся к закрытой двери, перевел взгляд на тугие складки неподвижных гобеленов.
И вдруг что-то блеснуло в углу против него, где стояло кресло с высокой спинкой; а сделав шаг или два в сторону, Аллейн увидел стройную белую руку: наблюдательница держала зеркало таким образом, что могла все видеть, сама же оставалась незримой.
Подойти ли ему или сделать вид, что он ничего не замечает? Пока он колебался, зеркало исчезло, и из-за дубового стула выскользнула статная молодая особа, в ее глазах искрилось веселое озорство.
Аллейн был поражен, узнав в ней ту самую девицу, с которой так грубо обошелся в лесу его брат.
Правда, она была уже не в пестрой одежде для верховой езды, но в длинном, со шлейфом платье из черного брюггского бархата, с легкой белой кружевной оторочкой у ворота и у кистей рук, едва отличавшейся от ее кожи цвета слоновой кости.
Если девушка и тогда показалась ему прекрасной, то стройная прелесть ее фигуры и свободная, гордая грация движений теперь еще подчеркивались богатой простотой туалета.
- А, вы явились, - сказала она, с тем же лукавством искоса взглянув на него, - и я не удивляюсь этому.
Разве вам не захотелось еще раз взглянуть на девицу, которая попала в беду?
О, почему я не менестрель - я бы все это изобразила в стихах, всю историю: незадачливую девицу, злого сокмана и добродетельного клирика!
Тогда наша слава была бы связана навеки, и вы стали бы вторым сэром Персивалем, или сэром Галахадом, или вообще одним из тех, кто спасает дам, попавших в беду.
- То, что я сделал, - ответил Аллейн, - слишком ничтожно и не заслуживает благодарности; и все-таки скажу, вовсе не желая вас обидеть, - история эта слишком серьезная и волнующая, она не заслуживает насмешек.
Я надеялся на любовь брата ко мне, но богу было угодно, чтобы все сложилось иначе.
Для меня радость видеть вас опять, госпожа, и знать, что вы благополучно добрались до дому, если это действительно ваш дом.
- Да, правда, замок Туинхэм - мой дом, а сэр Найджел Лоринг - мой отец. Мне следовало сообщить вам об этом сегодня утром, но вы сказали, что направляетесь сюда, поэтому я решила промолчать и сделать вам сюрприз.
Но я очень рада видеть вас! - воскликнула она, снова рассмеявшись; девушка стояла перед ним, прижав руку к сердцу, а ее прищуренные глаза весело блестели.
- Вы отступили, а потом опять шагнули вперед, не спуская взоров с вот этой моей книги, точно мышь, когда она чует сыр и все-таки боится мышеловки.
- Мне очень совестно, - сказал Аллейн, - что я решился коснуться книги.
- Ну что вы! У меня на душе потеплело, когда я увидела, как вас к ней тянет.
Я была так рада, что от удовольствия даже рассмеялась.
Значит, мой достойный проповедник тоже поддается искушению, подумала я; он из того же теста, что и все мы.
- Господь да поможет мне!
Я слабейший из слабых, - вздохнул Аллейн.
- Молю бога о том, чтобы он укрепил мои силы.
- А ради чего? - насмешливо спросила она.
- Ведь вы, насколько я понимаю, вознамерились навсегда замкнуться в четырех стенах монастырской кельи, так какая вам польза, если ваши молитвы и будут услышаны?
- Ради спасения собственной души.
Она отвернулась от него, грациозно пожав плечами и махнув рукой.
- И это все? - спросила она.
- Значит, вы ничуть не лучше отца Христофора и всех остальных!
Собственная душа! Собственная!
Мой отец служит королю, и когда он на коне врезается в гущу боевой схватки, он никогда не думает о том, чтобы спасти собственное ничтожное тело. И его мало заботит мысль, что оно может остаться на поле боя.
Тогда почему же вы, воины Духа, вечно каетесь, прячетесь по кельям да подвалам и всегда заняты только самими собой, а мир, который вам следовало бы исправлять, идет своей дорогой, и никто не видит и не слышит вас?
Если бы вы так же мало тревожились за свою душу, как воин за свое тело, вы приносили бы больше пользы душам других людей.
- В ваших словах, госпожа, есть доля правды, - отозвался Аллейн. - Но все-таки что, по-вашему, должны делать духовенство и церковь? Мне не ясно.
- Пусть бы они жили, как остальные люди, и так же работали, проповедуя больше своей жизнью, чем словами.
Пусть бы они вышли из своего уединения, смешались с бедняками, познали те же страдания и радости, те же заботы и удовольствия, те же соблазны и волнения, что и простой народ.
Пусть трудятся в поте лица своего, и гнут спину, и пашут землю, и берут себе жен...
- Увы, увы! - воскликнул Аллейн в ужасе. - Вас, наверно, отравил своим ядом этот Уиклиф, о котором я слышал столько плохого.
- Нет, я его не знаю.
Я поняла это, просто глядя из окна моей комнаты и наблюдая за бедными монахами из монастыря, за их унылой жизнью, их бесцельными ежедневными трудами.
И я спрашивала себя: неужели добродетель не годится ни на что иное, как засадить ее среди четырех стен, словно она дикий зверь?
А если добрые будут замыкаться от мира, а злые - разгуливать на свободе, то разве не горе этому миру?
Аллейн с изумлением посмотрел на нее - щеки ее разрумянились, глаза блестели, и вся ее поза выражала глубокую убежденность.
Но в один миг все это исчезло, и она по-прежнему весело и лукаво заулыбалась.
- Вы согласны сделать то, о чем я попрошу?
- Что именно, госпожа?
- Ох, клирик, какой же вы не галантный!