Порой бывало и так, что на нее находило буйное настроение, она начинала дерзить и бунтовать против Аллейна.
А он спокойно продолжал урок, не обращая внимания на ее мятеж, пока его долготерпение вдруг не покоряло ее, и тогда она впадала в самообличение, гораздо более суровое, чем ее вина.
Случилось так, что однажды утром, когда на нее опять нашел бунтарский дух, Агата, молодая камеристка, думая угодить своей госпоже, тоже принялась качать головой и делать язвительные замечания по поводу вопросов учителя.
Леди Мод мгновенно повернулась к Агате, глаза вспыхнули, лицо побелело от гнева. - И ты смеешь! - сказала она.
- И ты смеешь!
Испуганная девушка пыталась оправдаться.
- Но, достойная леди, - пробормотала она, запинаясь, - что я такого сделала?
Я повторила только то, что слышала от вас.
- И ты смеешь, - повторила леди Мод, задыхаясь, - ты, пустышка, дурья голова, понятия не имеющая ни о чем, кроме швов на белье.
А он такой добрый, и способный, и терпеливый!
Тебе следовало бы... Нет, лучше выйди вон!
Она говорила, все повышая голос, и при этом сжимала и разжимала свои длинные тонкие пальцы, поэтому не удивительно, что не успела она договорить, как юбка Агаты мелькнула в дверях и из коридора донеслись ее всхлипывания, звучавшие все тише по мере того, как она удалялась.
Аллейн стоял, пораженно глядя на эту тигрицу, внезапно метнувшуюся, чтобы защитить его.
- Не нужно так гневаться, - мягко заметил он.
- Слова этой девушки не задели меня.
Вы сами совершили ошибку.
- Знаю! - воскликнула она.
- Я ужасно дурная женщина.
Но я не могу допустить, чтобы вас обижали.
Ma foi!
Уж я позабочусь о том, чтобы это не повторилось!
- Да нет, нет, никто меня не обижал, - отозвался он.
- Вся беда в ваших собственных необдуманных и обидных словах.
Вы обозвали ее пустышкой, дурьей головой и еще не знаю как.
- Вы сами учили меня говорить правду! - снова крикнула она.
- А теперь, когда я высказала ее, я вам опять не угодила.
А она дурья голова, я так и буду ее звать - дурья голова!
Вот пример неожиданных пререканий, по временам нарушавших мир в этом маленьком классе.
Но по мере того, как проходили недели, пререкания возникали все реже и были все менее бурными, ибо Аллейн своим твердым и стойким характером все больше влиял на леди Мод.
И все же, говоря по правде, он вынужден был спрашивать себя, не она ли все больше влияет на него и приобретает все большую власть над ним.
И если менялась она, то другим становился и он.
Хотя он старался отвлечь ее от мирской жизни, его самого все больше влекло к этой жизни.
Напрасно он боролся с собой и доказывал, что это безумие - разрешать себе помыслы о дочери сэра Найджела.
Кто он - младший сын, нищий клирик, оруженосец, не имеющий ни гроша, чтобы заплатить за свое снаряжение, и как он дерзает поднимать свои взоры на прекраснейшую девушку в Хапмшире?
Так говорил разум, но вопреки ему голос ее постоянно звенел у него в ушах, и ее образ жил в его сердце.
Сильнее разума, сильнее монастырского воспитания, сильнее всего, что могло сдержать юношу, оказался древний-древний тиран, не терпящий соперников в царстве молодости.
И все-таки Аллейн был удивлен и потрясен, когда понял, насколько глубоко она вошла в его жизнь, насколько смутные мечты и желания, наполнявшие его духовную сущность, теперь все сосредоточились на этом столь земном предмете.
Он едва решался осознать постигшую его перемену, когда несколько случайно сказанных слов, словно вспышка молнии в ночи, в беспощадной ясностью открыли ему правду.
Однажды, в ноябре, он вместе с другим оруженосцем, Питером Терлейком, отправился верхом в Пул, к Уоту Суотлингу, дорсетширскому оружейнику, за тисовыми пластинами для луков.
Близился день отъезда, и оба юноши, возвращаясь домой, торопили лошадей и мчались через пустынную низменность со всей скоростью, на какую были способны их кони, ибо уже наступил вечер, а дел оставалось еще очень много.
Питер был крепкий, жилистый и смуглый паренек, выросший в деревне, он ждал предстоящей войны, как школьник каникул. Но в этот день он был хмур и молчалив и лишь изредка произносил слово из внимания к своему товарищу.
- Скажи мне, Аллейн Эдриксон, - вдруг начал он, когда они скакали по извилистой тропе, которая вела через Борнемаутские холмы, - тебе не кажется, что за последнее время леди Мод бледнее и молчаливее, чем обычно?
- Может быть, - коротко отозвался Аллейн.
- И предпочитает с рассеянным видом сидеть в своем алькове, чем весело мчаться на охоту, как бывало прежде.
По-моему, Аллейн, то, чему ты учишь ее, отняло у нее жизнерадостность.
Учение ей не по силам, как тяжелое копье легкому всаднику.
- Так приказала ее матушка, - ответил Аллейн.
- Но ведь леди Найджел - при всем моем почтении к ней - скорее пристало бы вести в атаку отряд солдат, чем воспитывать такую хрупкую, белоснежную девицу.
Слушай, Аллейн, я скажу тебе то, чего не говорил до сих пор ни одной живой душе.
Я люблю прекрасную леди Мод и отдал бы до капли всю кровь моего сердца, чтобы угодить ей.