Ни для того, ни для другого все это не было пустой формальностью.
Им казалось, что за пределами монастыря, среди людей, действительно царят лишь насилие и грех. Мир полон физических, а еще более - духовных опасностей.
Небеса казались в те времена очень близкими.
В громе и радуге, в урагане и молнии нельзя было не видеть прямого выражения воли божьей.
Для верующих сонмы ангелов, исповедников и мучеников, армии святых и спасенных постоянно и зорко взирали на своих борющихся братьев на земле, укрепляли, поддерживали и ободряли их.
Поэтому, когда юноша вышел из комнаты аббата, на сердце у него стало легче, и он почувствовал прилив мужества, а тот, провожая его до площадки лестницы, в заключение поручил его защите святого Юлиана, покровителя путешествующих.
Внизу, в крытой галерее аббатства, монахи собрались, чтобы пожелать Аллейну счастливого пути.
Многие приготовили подарки на память.
Тут был брат Варфоломей с распятием из слоновой кости редкой художественной работы, брат Лука с псалтырью в переплете из белой кожи, украшенной золотыми пчелами, и брат Франциск с
"Избиением младенцев", весьма искусно изображенным на пергаменте.
Все эти дары были уложены на дно дорожной сумы, а сверху краснолицый брат Афанасий добавил хлеб, круг сыра и маленькую флягу прославленного монастырского вина с голубой печатью.
Наконец, после рукопожатий шуток и благословений Аллейн Эдриксон зашагал прочь от Болье.
На повороте он остановился и обернулся.
Вот перед ним столь хорошо знакомые строения, дом аббата, длинное здание церкви, кельи с аркадой, мягко озаренные заходящим солнцем.
Он видел также плавный и широкий изгиб Экса, старинный каменный колодец, нишу со статуей пресвятой Девы, а посреди всего этого кучку белых фигур, махавших ему на прощание.
Внезапно глаза юноши затуманились, он повернулся и пустился в путь; горло у него сжималось, и на сердце было тяжело.
Глава III
КАК ХОРДЛ ДЖОН НАШЕЛ СУКНОВАЛА ИЗ ЛИМИНГТОНА
Однако не в природе вещей, чтобы двадцатилетний паренек, с кипящей в жилах молодой кровью, проводил первые часы свободы, печалясь о том, что он оставил позади.
Задолго до того, как Аллейн перестал слышать звон монастырских колоколов, он уже решительно шагал вперед, помахивая палкой и насвистывая так же весело, как птицы в чаще.
Стоял один из тех вечеров, которые действуют возвышающе на человеческую душу.
Косые лучи солнца, падая сквозь листву, рисовали на дороге хрупкие узоры, пересеченные полосами золотистого света.
Далеко впереди и позади Аллейна густые ветви деревьев, местами уже медно-красные, перекидывали свои широкие арки над дорогой.
Тихий летний воздух был насыщен смолистым запахом огромного леса.
Порой коричневатый ручеек с плеском вырывался из-под корней, пересекал дорогу и снова терялся во мхах и зарослях ежевики.
Кроме однообразного писка насекомых и ропота листьев, всюду царило глубокое безмолвие, сладостное и успокаивающее безмолвие природы.
А вместе с тем везде кипела жизнь, огромный лес был переполнен ею.
То маленький юркий горностай мелькнет у самых ног, спеша по каким-то своим лесным делам; то дикая кошка, распластавшись на дальней ветке дуба, тайком следит за путником желтым недоверчивым глазом.
Один раз из чащи выскочила кабаниха с двумя поросятами, бежавшими за ней по пятам, в другой раз из-за стволов вышел, изящно ступая, рыжий олень и стал озираться вокруг бесстрашным взглядом существа, живущего под защитой самого короля.
Аллейн весело взмахнул палкой, и рыжий олень, видно, сообразив, что король-то все-таки далеко, ринулся обратно в чащу.
Теперь юноша отошел уже на значительное расстояние от самых дальних владений монастыря.
Тем более был он удивлен, когда за очередным поворотом тропы увидел человека в знакомой монастырской одежде, сидевшего возле дороги на куче хвороста.
Аллейн отлично знал каждого из монахов, но это лицо было для него новым; багровое и надутое, оно то и дело меняло свое выражение, как будто человек этот чем-то крайне озабочен.
Вот он воздел руки к небу и яростно потряс ими, потом два раза соскакивал с хвороста на дорогу и бросался вперед.
Когда он вставал на ноги, Аллейн видел, что его одежда ему длинна и непомерно широка, полы тащились по земле, били по лодыжкам, так что, даже подобрав рясу, незнакомец мог идти только с трудом.
Он попытался припуститься бегом, но сразу же запутался в длинном одеянии, перешел на неуклюжий шаг и в конце концов снова плюхнулся на хворост.
- Молодой друг, - сказал он, когда Аллейн поравнялся с ним, - судя по твоей одежде, едва ли можно предположить, что ты знаешь что-нибудь насчет аббатства Болье.
- Вы ошибаетесь, друг, - отозвался клирик, - я провел всю свою жизнь в его стенах.
- Да что ты!
Тогда, быть может, ты назовешь мне имя одного монаха - огромный такой, гнусный болван, конопатый, руки, точно грабли, глаза черные, волосы рыжие, а голос, как у приходского быка.
По-моему, двух таких не сыщешь в одном монастыре.
- Это может быть только брат Иоанн, - ответил Аллейн.
- Надеюсь, он ничем не обидел вас?
- Конечно, обидел, да еще как! - воскликнул незнакомец, соскакивая с груды хвороста.
- Разве это не обида? Он похитил все мое платье до последней тряпки и бросил меня здесь в этой вот белой широченной юбке, а мне совестно к жене возвращаться, она подумает, что я донашиваю ее старье.
И зачем только я повстречался с ним!
- Но как же это случилось? - спросил молодой клирик, едва удерживаясь от смеха при виде разгневанного незнакомца, наряженного в широченное белое одеяние.
- А случилось вот как, - сказал тот, снова опускаясь на кучу хвороста.
- Я шел этой дорогой, надеясь засветло добраться до Лимингтона, и тут увидел этого рыжего мошенника, сидящего там же, где мы сидим сейчас.
Проходя мимо него, я снял шапку и почтительно поклонился, подумав, что это, может быть, кто-нибудь из преподобной братии и он погружен в молитву; но незнакомец окликнул меня и спросил, слышал ли я о новой индульгенции во славу и в честь цистерцианцев.