- Неужели это действительно правда? - невольно вырвалось у него.
- Правда, милорд, клянусь в этом святым Ивом Бретонским.
- Я должен был догадаться, - сказал Чандос, задумчиво покручивая ус и все еще глядя на незнакомца.
- Ну как, сэр Джон? - спросил Принц.
- Сир, сражаться с этим рыцарем действительно великая честь, и я прошу у вас разрешения отлучиться, чтобы послать моего оруженосца за моими доспехами; мне бы очень хотелось принять его вызов.
- Нет, нет, сэр Джон, вы уже заслужили столько славы, сколько может достаться на долю одному человеку, и было бы слишком жестоко лишить вас отдыха.
Прошу вас, оруженосец, скажите своему хозяину, что мы очень рады видеть его при нашем дворе и что если он хочет освежиться перед схваткой, ему сейчас же подадут вино с пряностями.
- Мой хозяин пить не станет, - сказал оруженосец.
- Тогда пусть назовет джентльмена, с которым он хотел бы сразиться.
- Он удовольствуется этими пятью джентльменами, и пусть каждый выберет оружие по своему желанию.
- Я полагаю, - сказал Принц, - что ваш хозяин - человек благородной души и высокой отваги.
Однако солнце уже садится и нам едва хватит света для этого поединка.
Прошу вас, джентльмены, занять свои места, ибо мы желали бы посмотреть, будут ли действия незнакомца столь же смелы, как и его слова.
Во время этих переговоров неизвестный рыцарь сидел, словно стальная статуя, не глядя ни направо, ни налево.
Он сменил коня, на котором приехал, и теперь сидел на том рослом вороном жеребце, которого вел в поводу оруженосец.
Достаточно было взглянуть на его мощные широкие плечи, суровый и замкнутый облик и на то, как он обращается со щитом и копьем, чтобы тысячи критически настроенных зрителей убедились, насколько это опасный противник.
Эйлвард, стоявший в первом ряду лучников вместе с Черным Саймоном, Большим Джоном и другими участниками Отряда, обсуждал весь ход турнира с той свободой и знанием дела, каким мог обладать воин, который всю свою жизнь имел дело с оружием и был способен с одного взгляда определить достоинства всадника и лошади.
Сейчас он, насупившись, разглядывал незнакомца, и на лице его было выражение человека, силящегося что-то вспомнить.
- Клянусь эфесом!
Я уже где-то видел это могучее тело.
Но никак не припомню где!
Может быть, в Ножане, или это было в Орее?
Вот увидите, ребята, этот человек окажется одним из лучших воинов Франции, а искуснее их никто в мире не владеет копьем.
- Это тыканье друг в друга - детская игра, - сказал Джон.
- Я бы готов попробовать, и, клянусь черным крестом, мне кажется, я бы справился.
- А что бы ты сделал, Джон?
- Да мало ли что можно было бы сделать, - задумчиво проговорил лесник.
- Мне кажется, я начал бы с того, что сломал копье.
- Все стремятся сломать копье.
- Да нет, не об щит противника.
Я бы переломил его об мое собственное колено.
- А что ты этим выиграешь, старая туша? - спросил Черный Саймон.
- Таким способом я превратил бы эту дамскую шпильку в весьма удобную дубинку.
- А тогда что, Джон?
- Я перехватил бы рукой или ногой его копье там, куда ему было бы угодно сунуть его, а потом ударом своей дубинки раскроил бы ему череп.
- Клянусь моими десятью пальцами, старина Джон, я бы отдал мою перину, чтобы поглядеть, как ты выступаешь на турнирах и сражаешься на копьях.
Это самые галантные и изысканные состязания, и ты заслужил право в них участвовать.
- Мне тоже так кажется, - ответил Джон без улыбки.
- Опять же, один может обхватить другого вокруг талии, стащить его с лошади, отнести в палатку и отпустить только за выкуп.
- Отлично! - воскликнул Саймон среди хохота стоявших рядом с ним лучников.
- Клянусь Фомою Кентским, мы сделаем тебя распорядителем турниров, и ты будешь сочинять правила для наших состязаний.
Но скажи, Джон, кто же та, в честь кого ты будешь так по-рыцарски и храбро сражаться?
- Что ты имеешь в виду?
- Ну, Джон, ведь такой сильный и необычный воин должен сражаться во имя блестящих глаз своей дамы или ее загнутых ресниц, вон даже сэр Найджел сражается в честь леди Лоринг.
- Насчет этого я ничего не знаю, - сказал лучник-великан, смущенно почесывая затылок.
- С тех пор, как Мэри обманула меня, я не могу сражаться в честь ее.
- Да это может быть любая женщина.
- Ну тогда пусть будет моя мать, - сказал Джон.
- Ей было очень трудно вырастить меня, и, клянусь спасением души, я буду сражаться ради ее загнутых ресниц, ведь у меня сердце болит, когда я думаю о ней.
Но кто это?