Рассказывали, что многих и многих лучников, возвращавшихся с войны, он напаивал вином, подсыпав туда зелье, те засыпали, а потом этот Гурваль их обворовывал дочиста.
А наутро, если кто-нибудь начинал жаловаться, Гурваль выбрасывал его на дорогу или избивал, ибо был человек злой и имел много здоровенных слуг.
Саймон как-то услышал об этом, когда мы оба были в Бордо, и он настоял, чтобы мы поехали верхами в Кардийак, прихватив с собой крепкую конопляную веревку, и высекли Гурваля, как он того заслуживал.
Итак, мы отправились в путь, но когда прибыли в "Золотой баран", оказалось, что кто-то предупредил хозяина о нашем приезде и наших намерениях, поэтому он заложил дверь болтами и в дом проникнуть было нельзя.
"Впустите нас, добрый хозяин Гурваль!" - крикнул Саймон.
"Впустите, нас добрый хозяин Гурваль!" - закричал я, но через отверстие в двери мы не услышали в ответ ни слова. Он только обещал всадить в нас стрелу, если мы не уберемся.
"Что ж, - заявил тогда Саймон, - вы нас плохо приняли, тем более, что мы и поехали в такую даль, только чтобы пожать вам руку".
"Можешь пожать мне руку и не входя в дом", - ответил Гурваль.
"А как же?" - удивился Саймон.
"Просунь свою руку в отверстие", - предложил хозяин.
"Да нет, у меня рука ранена, - отозвался Саймон, - да и она так велика, что не пролезет".
"Не беда, - говорит Гурваль, который старался поскорей отделаться от нас. - Просунь левую".
"Но у меня кое-что есть для тебя, Гурваль", - продолжал Саймон.
"А что именно?" - спрашивает тот.
"Да вот на той неделе у тебя ночевал один английский лучник - Хью из Натборна".
"Мало ли тут бывает мошенников!" - отвечает Гурваль.
"Так вот, его совесть ужасно мучает оттого, что он остался тебе должен четырнадцать денье, он пил вино, за которое так и не заплатил.
Чтобы снять грех со своей души, он просил меня, когда я поеду мимо, отдать тебе эти деньги".
А этот самый Гурваль был страшно жаден до денег, поэтому он решился протянуть руку за четырнадцатью денье, но Саймон держал наготове кинжал и приколол его руку к двери.
"Это я уплатил за англичанина, Гурваль!" - заявил он, потом вскочил на коня и поехал прочь, причем так смеялся, что едва удерживался в седле, а хозяина так и оставил приколотым к двери.
Вот история этого отверстия, на которое ты обратил внимание, и пятна на двери.
Я слышал, что с тех пор с английскими лучниками стали обходиться получше в этой гостинице.
Но кто это там сидит на обочине дороги?
- Похоже, очень святой человек, - сказал Аллейн.
- И, клянусь черным распятием, странные у него товары! - воскликнул Джон.
- Что это за осколки камней и дерева и ржавые гвозди, которые разложены перед ним?
Человек, замеченный ими, сидел, опираясь спиной о вишневое дерево, раскинув ноги, словно ему было очень удобно.
На коленях он держал деревянную доску, а на ней были аккуратно разложены, точно товары у коробейника, всевозможные щепки и кусочки кирпича и камня.
На нем была длинная серая одежда и широкая, потертая и выцветшая шляпа того же цвета, а с ее полей свисали три круглые раковины.
Когда всадники приблизились, они увидели, что человек этот уже в летах, а глаза у него желтые и закатившиеся.
- Дорогие рыцари и джентльмены, - воскликнул он скрипучим голосом, - достойные христиане, неужели вы проедете мимо и бросите старика паломника на голодную смерть?
Зрение мое отнято у меня песками Святой земли, и я вот уже двое суток не сделал и глотка вина, не съел и корки хлеба!
- Клянусь эфесом, отец, - сказал Эйлвард, пристально глядя на старика, - мне удивительно, почему стан у тебя такой полный и пояс так плотно стягивает тебя, если твоя пища была в самом деле столь скудной.
- Добрый незнакомец, - ответил паломник, - ты, сам того не желая, произнес слова, которые мне весьма горестно слышать.
Однако я не буду порицать тебя, ибо ты не хотел опечалить меня или напомнить о том, что меня гнетет.
Не подобает мне слишком хвалиться тем, что я перенес ради веры Христовой, и все же, раз ты уж заметил это, я должен сказать тебе, что полнота и округлость моего стана проистекают от водянки, которая у меня началась вследствие слишком поспешного путешествия из дома Пилата на Масличную гору.
- Видите, Эйлвард, - сказал Аллейн, покраснев, - пусть этот случай послужит вам предостережением; вы судите слишком неосновательно!
Как вы могли нанести еще одну обиду святому человеку, который столько вытерпел и странствовал до священного гроба господа нашего Иисуса Христа?
- Пусть дьявол-искуситель отсечет мне палец! - воскликнул лучник, охваченный глубоким раскаянием; но и богомолец и Аллейн подняли руки, желая остановить его.
- Прощаю тебя от всего сердца, дорогой брат, - пропищал слепец.
- Эти безумные слова горше для моего слуха, чем то, что ты сказал обо мне.
- Молчу, больше ни звука, - заявил Эйлвард, - но прошу тебя, прими этот франк и, умоляю, благослови меня.
- А вот еще один, - сказал Аллейн.
- И еще! - крикнул Джон.
Однако слепой паломник не хотел брать денег.
- Безрассудная, безрассудная гордыня! - воскликнул он, ударив себя в грудь большой загорелой рукой.
- Безрассудная гордыня!
Сколько же мне еще бичевать себя, пока я не вырву ее из сердца?
Неужели никогда мне ее не одолеть?
О, сильна, сильна плоть наша, и трудно подчинить ее духу!