Поведай же теперь мне о себе.
– Теперь я знаю, – сказал Бен-Гур, – что по любви у арабов лошади следуют сразу же за детьми. Еще я знаю, почему арабские лошади лучшие во всем мире. Но, почтенный шейх, я молю тебя не судить обо мне по одним лишь словам; поскольку, как тебе известно, люди порой не оправдывают своих обещаний.
Позволь мне испробовать твою четверню на здешних равнинах и вручи мне их узду завтра утром.
Лицо Илдерима снова прояснилось, и он хотел было что-то сказать.
– Минуту, почтенный шейх, еще одну минуту! – воскликнул Бен-Гур. – Позволь же мне еще кое-что добавить.
Случилось так, что в Риме мне довелось узнать много про искусство конных ристалищ, хотя я никогда не думал, что это так пригодится в жизни.
Я хочу сказать, что эти сыны пустыни, каждый из которых обладает скоростью орла и выносливостью льва, могут и не победить, если не привыкнут бегать все вместе в одной запряжке.
В каждой четверне есть кто-то самый быстрый и самый медленный; и, если скорость зависит от самого медленного, неприятности всегда случаются с самым быстрым из коней.
Так было и сегодня, колесничий не мог чуть попридержать самого ретивого из них, чтобы согласовать его движения с самым слабым.
Возможно, этого не удастся сделать и мне во время пробного заезда. Тогда я честно скажу тебе об этом, даю тебе в том слово.
Если же я смогу заставить их бежать как одно целое и, не поступившись своим духом, подчиниться моей воле, то тогда ты получишь сестерции и венок победителя, а я осуществлю свою месть.
Что скажешь?
Илдерим внимательно слушал, машинально поглаживая бороду.
Когда Бен-Гур закончил, он, усмехнувшись, произнес:
– Я думаю о тебе лучше, о сын Израиля.
У нас в пустыне говорят: «Если ты умеешь готовить пищу из слов, то я посулю тебе целый океан масла». Завтра утром ты получишь лошадей.
Вслед за этими словами у противоположного входа в шатер послышалось какое-то движение.
– А вот и ужин готов! Кстати, сюда идет мой друг Балтазар, с которым ты непременно должен познакомиться.
Он рассказывает одну историю, которая не может наскучить истинному израильтянину.
Вошедшим слугам шейх приказал:
– Унесите записи на место и отведите мои сокровища в их апартаменты.
Поклонившись, слуги бросились выполнять приказ.
Глава 14 Становище в пальмовом саду
Если наш читатель оживит сейчас в памяти трапезу мудрецов во время их встречи в пустыне, он поймет все те приготовления, которые свершались для ужина в шатре Илдерима.
Случайные различия были обусловлены лишь более изобильной едой и лучшим обслуживанием.
На ковре перед оттоманкой были расстелены три покрывала, установлен невысокий, не более фута, столик, покрытый чистым холстом.
С одной стороны была поставлена переносная глиняная печурка под присмотром женщины, которой предстояло снабжать компанию пирующих хлебом или, точнее, горячими лепешками. Муку мололи в соседнем шатре другие женщины на ручных мельничках.
Тем временем Балтазара под руки подвели к оттоманке, где его приветствовали почтительно вставшие при его приближении Илдерим и Бен-Гур.
Мудрец был облачен в свободную темную рубаху; шагал он нетвердо, все его движения выказывали телесную слабость человека, давно уже привыкшего к длинному посоху и надежным рукам сопровождающего.
– Мир тебе, друг мой, – почтительно произнес Илдерим. – Мир тебе и добро пожаловать.
Египтянин поднял голову и ответил:
– Мир и вам всем, да пребудет с вами благословение единого Господа, истинного и любящего.
Манеры его, мягкие и набожные, поразили Бен-Гура, внушив ему нечто вроде благоговейного страха. Поскольку благословение относилось частично и к нему, глаза старца, запавшие, но сверкающие, при этих словах остановились на лице Бен-Гура, пробудив в душе того целую бурю чувств, новых и загадочных для него. Чувства эти были настолько сильны, что во время застолья он исподтишка снова и снова рассматривал покрытое морщинами бескровное лицо гостя, пытаясь разобраться в их значении. Но на лице египтянина блуждала только спокойная, ничего не выражающая улыбка, а глаза взирали на окружающих с доверчивостью ребенка.
Несколько позже Бен-Гур понял, что это было обычное состояние гостя.
– Вот этот человек, о Балтазар, – сказал шейх, кладя руку на плечо Бен-Гура, – преломит с нами хлеб сегодня вечером.
Египтянин поднял взгляд на молодого человека, полный удивления и сомнения; заметив это, шейх продолжал:
– Я обещал дать ему попробовать завтра проехаться с моими лошадьми. Если он сможет справиться с ними, то будет править колесницей в цирке.
Балтазар продолжал пристально изучать Бен-Гура.
– Он пришел сюда с наилучшими рекомендациями, – настаивал Илдерим, немало удивленный. – Возможно, ты знаешь его как сына Аррия, который был римским мореходом благородного рода, хотя… Шейх помедлил и со смехом закончил: – … Хотя он утверждает, что является израильтянином, из колена Иудина, и, клянусь величием Господа, я верю тому, что он рассказал мне!
Теперь заговорил и Балтазар:
– Сегодня, о щедрейший из шейхов, жизнь моя была в опасности, и я бы лишился ее, если бы не этот юноша, который – если, конечно, глаза не лгут мне, – вмешался в события, когда все остальные разбежались, и спас меня.
Затем он обратился к Бен-Гуру с прямым вопросом:
– Не ты ли был тот самый юноша?
– Я не стал бы отвечать в таких словах, – с почтительным поклоном произнес Бен-Гур. – Я всего лишь тот, кто остановил лошадей наглого римлянина, когда они неслись на вашего верблюда у Кастальского источника.
Ваша дочь подарила мне чашу.
Из-за пазухи своей рубахи он достал серебряную чашу и протянул ее Балтазару.
Иссохшиеся черты лица старца осветились изнутри.
– Господь послал тебя мне сегодня у фонтана, – произнес он дрожащим голосом, протягивая руки к юноше, – и вновь посылает тебя мне сейчас.
Я вознесу Ему слова благодарности, потому что в Своей неизреченной милости Он направил меня сюда, давая возможность отблагодарить тебя, что я и сделаю.
Чаша эта твоя, оставь ее себе.