Мне представилась возможность более подробно расспросить об этом молодом человеке.
Когда старший Аррий отправился в погоню за пиратами, разгром которых принес ему заслуженные почести, семьи у него не было. Вернувшись же из своего победоносного похода, он привел с собой наследника.
А теперь соберись с силами, как подобает обладателю столь многих дарований вкупе с живыми сестерциями!
Сын и наследник, о котором я повествую, – тот самый человек, которого ты в свое время отправил на галеры, тот самый Бен-Гур, который должен был умереть за веслом лет пять назад. Ныне же он вернулся, обладая несметным состоянием и званием, в качестве римского гражданина. Что ж, ты пребываешь столь высоко, о мой Мидас, что можешь позволить себе не тревожиться.
Я же оказался в явной опасности – нет необходимости говорить тебе об этом.
Да и кому об этом знать, как не тебе?
Скажешь ли ты по поводу всего этого: «Ну подумаешь»?
Когда Аррий, приемный отец этого призрака, вырвавшегося из объятий самой прекрасной из Океанид (смотри выше мои рассуждения, какой она должна была бы быть), вступил в битву с пиратами, его корабль был потоплен, а из всего экипажа остались в живых только двое – сам Аррий и этот его наследник.
Офицеры корабля, снявшие их с обломка, за который те держались, поведали, что спутник трибуна был молодым человеком, который, когда его подняли на палубу, был одет в рубище галерного раба.
Это должно звучать убедительно, но если ты против ожидания снова скажешь: «Ну подумаешь», то я должен сообщить тебе, о мой Мидас, что не далее как вчера мне представился случай – за что я благодарен Фортуне – встретиться с этим таинственным сыном Аррия лицом к лицу. И вот теперь я свидетельствую лично, что, хотя тогда я и не узнал его, это тот самый Бен-Гур, который многие годы был моим другом детства; тот самый Бен-Гур, который, будь он даже обыкновеннейшим из смертных, в этот самый момент думает о возмездии – потому что я на его месте думал бы о нем, – о возмездии, которое не ограничилось бы укорочением жизненного пути, но явилось бы возмездием за свою страну, мать, сестру, самого себя и – я называю это последним, хотя ты, возможно, считаешь, что это должно было бы быть упомянуто прежде всего, – за потерю состояния.
Теперь же, о мой добрейший благодетель и друг, мой Грат, подумай об опасности, грозящей твоим сестерциям, поскольку лишиться их было бы худшим из того, что судьба может послать нам, и заметь, что я перестал величать тебя именем этого старого дурака, царя Фригии, поскольку теперь, я верю (уж если ты дочитал мою писанину до этого места), ты перестал твердить свое «Ну подумаешь» и готов начать думать о том, что следует предпринять ввиду столь исключительных обстоятельств.
Было бы чересчур пошло спрашивать тебя, что следует предпринять.
Лучше позволь сказать мне, что я являюсь твоим клиентом или, лучше сказать, что ты – мой Улисс, чьей обязанностью является указать мне правильное направление.
Мне доставляет наслаждение представлять себе, как ты берешь это письмо в руки, как ты читаешь его, как серьезность твоего лица сменяется временами улыбкой; как, отбросив колебания, ты приходишь к единственно верному решению. О, я знаю, что здравым смыслом ты подобен Меркурию, а расторопностью – нашему цезарю.
Солнце уже показалось из-за горизонта.
Час спустя два гонца отправятся от дверей моего дома, каждый из них будет иметь при себе скрепленную печатью копию настоящего письма. Один из них отправится к тебе по земле, другой – морем. Я придаю столь высокую важность своему сообщению, поскольку считаю, что ты должен быть как можно раньше и подробнее информирован о появлении нашего общего врага в этой части римского мира.
Я буду пребывать здесь, ожидая твоего ответа.
Все передвижения Бен-Гура будут определяться, разумеется, его начальником, консулом, который, даже пребывая в трудах день и ночь без отдыха, не сможет выступить раньше чем через месяц.
Ты представляешь себе, каких трудов стоит собрать и снарядить армию, которой предстоит действовать в пустынной и малонаселенной местности.
Я встретил вчера иудея в роще Дафны, и даже если он сейчас и не там, то несомненно в ближайших окрестностях, что облегчает мою задачу – не упускать его из виду.
Если бы ты спросил меня, где он обретается в настоящий момент, я ответил бы тебе с совершенной уверенностью, что его сейчас можно найти в Пальмовом саду, в шатре у предателя Илдерима, который недолго сможет избегать нашей карающей руки.
Не удивлюсь, если Максентий в качестве одной из первых мер посадит этого араба на корабль для отправки его в Рим.
Я столь уверенно говорю о местопребывании этого иудея, потому что это будет чрезвычайно важно для тебя, о прославленный, когда ты начнешь размышлять над тем, что следует предпринять; поскольку я уже знаю (и в свете этого знания я льщу себе, ощущая себя все более мудрым), что каждый план, включающий в себя человеческие действия, должен учитывать три обстоятельства – время, место и средство.
Если же ты скажешь мне, что считаешь место вполне устраивающим тебя, то можешь, не колеблясь, поручить все это дело своему лучшему другу, а также и самому прилежному из твоих учеников.
Мессала».
Глава 2 Арабские скакуны Илдерима в упряжке
Примерно в то время, когда гонцы отправились в путь, неся с собой послание Мессалы (стояло все еще раннее утро), в шатер Илдерима вошел Бен-Гур.
Он уже успел окунуться в озере и позавтракать, а в шатре появился облаченным в нижнюю тунику без рукавов, подол которой едва достигал ему до колен.
С оттоманки его приветствовал шейх.
– Мир тебе, сын Аррия, – восхищенно произнес он, поскольку ему воистину еще не приходилось видеть столь совершенное воплощение блестящей, сильной и уверенной в себе мужественности. – Мир тебе и добро пожаловать.
Лошади уже готовы, готов и я.
А как ты?
– Мир и тебе, мой благородный шейх.
Благодарю тебя за добрые пожелания.
Я готов.
Илдерим хлопнул в ладоши.
– Я велю привести лошадей.
А пока присаживайся.
– Они уже запряжены?
– Нет.
– Тогда позволь мне сделать это самому, – сказал Бен-Гур. – Мне нужно как можно лучше познакомиться с твоими скакунами.
Я должен узнать их имена, о шейх, чтобы говорить с каждым из них в отдельности; должен понять их характер, потому что они как люди – слишком резвого придется осаживать, а робкого поощрять и ободрять.
Вели слугам принести мне их упряжь.
– И колесницу? – спросил шейх.
– С твоего позволения, я осмотрю ее отдельно сегодня днем.
Вместо нее я хотел бы попросить у тебя пятую лошадь, если это возможно; но она должна быть не оседлана и столь же быстра, как и остальные.
Илдерим не мог скрыть своего удивления, но тут же послал слугу с поручением.
– Вели конюхам принести упряжь для четырех лошадей, – распорядился он, – упряжь для четырех и узду для Сириуса.
Отпустив слугу, он повернулся к Бен-Гуру:
– Сириус – мой любимец, а я – его, о сын Аррия.