Мы выиграем – клянусь славой Господней, – мы непременно выиграем!
Бен-Гур побыл с лошадьми в шатре до тех пор, пока они не остыли; затем, окунувшись в озере и выпив с шейхом по пиале арака, он снова переоделся в свой еврейский наряд и отправился на прогулку по Пальмовому саду в сопровождении Маллуха.
На прогулке они много разговаривали о разных вещах, далеко не всегда важных.
Но одну часть их разговора мы считаем необходимым передать нашему читателю.
– Я буду просить тебя, – начал Бен-Гур, – позаботиться о моих вещах, оставленных в караван-сарае, что стоит на берегу реки у моста Селевкидов.
Если ты можешь, принеси их мне сегодня.
А еще, добрый Маллух, – если только я не загружаю тебя сверх меры…
Маллух помотал головой, выражая всяческую готовность служить своему новому товарищу.
ольку ты человек дела, а шейх Илдерим, боюсь, нет…
– Арабы редко бывают деловыми людьми, – с серьезным видом кивнул головой Маллух.
– Нет, я не могу пожаловаться на их проницательность, Маллух, но лучше все же присмотреть за ними.
Чтобы избежать всех оплошностей и неувязок, связанных с гонками, ты весьма меня обяжешь, если зайдешь в контору цирка и проверишь, выполнил ли он все необходимое, что предусмотрено правилами. Будет совсем хорошо, если ты сможешь раздобыть для меня экземпляр этих правил.
Я хотел бы знать цвета, которые должен иметь, и особенно номер отделения, которое я буду занимать перед стартом. Если оно рядом с отделением Мессалы, это просто отлично, а если нет, то попытайся поменять его так, чтобы я оказался рядом с римлянином.
У тебя хорошая память, Маллух?
– Пока она меня не подводила, сын Аррия.
– Тогда я позволю обратиться к тебе еще с одной просьбой.
Я заметил вчера, что Мессала очень гордится своей колесницей, и не зря – у самого цезаря нет лучшей.
Не можешь ли ты под предлогом того, что восхищаешься ею, узнать – легка она или тяжела?
Мне надо бы знать ее точные вес и размеры – и, Маллух, даже если тебе не удастся сделать ничего другого, узнай мне точную высоту осей ее колес над землей.
Ты понял, Маллух?
Я не хочу давать ему ни малейшего преимущества передо мной.
Мне нет никакого дела до ее роскоши: если я обойду его, тем сильнее будет его поражение, а мой триумф – более полон.
– Я понял, понял! – воскликнул Маллух. – Тебе нужно, чтобы я смерил веревкой высоту от земли до центров осей.
– Именно так, Маллух, и это последняя моя просьба.
А теперь давай вернемся в становище.
У входа в шатер их уже ждал слуга с запотевшими сосудами свежевзбитого кумыса.
Освежившись и немного отдохнув, Маллух отправился в город.
Во время их прогулки из становища отправился верховой с поручениями, сделанными в соответствии с рекомендациями Симонидиса.
Гонец был арабом и не имел при себе ни клочка бумаги с текстом.
Глава 3 Искусства клеопатры
– Айрас, дочь Балтазара, послала меня с приветствием и сообщением, – с поклоном сказал слуга Бен-Гуру, отдыхавшему в шатре.
– Передай мне ее слова.
– Не угодно ли вам будет составить ей компанию на прогулке по озеру?
– Ответ я сообщу ей сам.
Так и передай своей госпоже.
Сборы заняли несколько минут, и Бен-Гур вышел из шатра, одетым как египтянин.
Тьма наступающей ночи сгущалась над Пальмовым садом.
Откуда-то из-за дальних деревьев доносилось бряканье колокольчиков на шеях овец и голоса пастухов, гонящих стадо домой.
Жизнь в Пальмовом саду, как помнит читатель, была во всех отношениях подобна пасторальной жизни на скудных лугах пустыни.
Шейх Илдерим сам проследил за всеми послеобеденными хлопотами, бывшими точным повторением хлопот утренних; после чего отправился в город к Симонидису. Вернуться шейх мог только к вечеру, хотя этого вряд ли следовало ожидать, если принять во внимание, сколь многое ему предстояло обсудить со своим другом.
Поэтому Бен-Гур был предоставлен сам себе. Он заглянул к лошадям, чтобы проверить, ухожены ли они, выкупался в озере; сменил рабочую одежду на свое обычное одеяние из белоснежных тканей, как положено саддукею; и благодаря энергии молодости ощутил себя совершенно отдохнувшим после изнурительных утренних тренировок.
Неразумно и некорректно преуменьшать значение красоты как свойства человеческой натуры.
Утонченная душа не может быть безразлична к ее влиянию.
История Пигмалиона и его статуи столь же естественна, сколь и поэтична.
Египтянка была восхитительно прекрасна.
В его мыслях она всегда являлась ему такой, какой он впервые увидел ее у Кастальского ключа; голос ее звучал в его воспоминаниях еще сладостнее оттого, что был преисполнен благодарности к нему.
И в такие мгновения в душе его вскипала вся «Песнь Песней» Соломона.
Обуреваемый такими чувствами, он мечтал познать, соответствовала ли эта девушка рожденному ей образу.
Вряд ли это можно было назвать любовью, скорее, смесью обожания и любопытства, которые являются предвестниками любви.
Пристань на озере представляла собой весьма примитивное сооружение из короткой лестницы и небольших мостков с несколькими светильниками; но все же у первых ступенек лестницы он остановился, захваченный открывшейся его взору картиной.