Но воля судьбы, которая послала мне в руки это письмо и дала возможность прочитать его, столь необычна, что я чувствую себя обязанным довериться тебе до конца.
Более всего меня убеждает в этом то, что нам обоим, как оказалось, угрожает один и тот же враг, против которого нам лучше выступать заодно.
Я прочту тебе письмо со своими пояснениями, и тебе станет понятно, почему оно произвело на меня такое сильное впечатление.
Если ты счел мое поведение недостойным мужчины, то сможешь понять и простить меня.
Шейх внимательно слушал Бен-Гура, который принялся переводить ему каждый абзац письма, особо выделив при этом строки: «Я встретил вчера иудея в роще Дафны, и даже если он сейчас и не там, то, несомненно, в ближайших окрестностях, что облегчает мою задачу – не упускать его из виду.
Если бы ты спросил меня, где он обретается в настоящий момент, я ответил бы тебе с совершенной уверенностью, что его сейчас можно найти в Пальмовом саду».
– Ах! – стиснув в кулаке бороду, воскликнул Илдерим таким тоном, что любой знающий его человек сказал бы, что шейх скорее удивлен, чем разгневан.
– «В старом Пальмовом саду, – продолжал переводить Бен-Гур, – в шатре предателя Илдерима».
– Предателя?! – воскликнул старик в страшном гневе. На лбу и шее у него вздулись жилы.
– Минуту терпения, о шейх, – умоляюще произнес Бен-Гур. – Это мнение о тебе Мессалы.
Выслушай же его доводы.
И он продолжал чтение: – «… в шатре у предателя Илдерима, который недолго сможет избегать нашей карающей руки.
Не удивлюсь, если Максентий в качестве одной из первых мер посадит этого араба на корабль для отправки его в Рим».
– В Рим!
Меня, Илдерима, шейха десяти тысяч всадников с копьями в руках, – меня в Рим!
Он прыжком вскочил с оттоманки, раскинув руки в стороны. Пальцы его рук подогнулись, как когти птицы, глаза блестели, как у змеи.
– О Боже! Нет, все боги, кроме римских! Когда же прекратится это оскорбление?
Я свободный человек, мой народ тоже свободен.
Неужели нам суждено умереть рабами?
Или, еще хуже, неужели мне придется жить подобно собаке, ползающей у ног своего хозяина?
И лизать руку с плеткой?
Мое достояние уже не мое; и сам я не принадлежу себе; целиком и полностью я должен принадлежать Риму.
О, если бы я мог снова стать молодым!
Ах, если бы мне сбросить с плеч лет двадцать… или десять… или хотя бы пять!
Стиснув зубы, он воздел руки к небу; затем, под влиянием какой-то пришедшей в голову мысли быстро подошел к молодому человеку и сильными руками крепко схватил его за плечи.
– Если бы я был на твоем месте, сын Аррия, – таким же молодым, крепким, опытным в искусстве войны; если бы у меня были такие, как у тебя, причины для мести… Но к черту всю маскировку, твою и мою!
Сын Гура, сын Гура, говорю тебе…
При этом имени кровь Бен-Гура застыла в жилах; изумленный, он посмотрел в глаза араба, устремленные ему в лицо и сверкающие.
– Сын Гура, если бы я был на твоем месте, перенес все, что пришлось испытать тебе, я бы не знал покоя. – Не останавливаясь, старик продолжал говорить, слова лились из него стремительным потоком. – Ко всем моим обидам я бы прибавил и твои и посвятил бы свою жизнь отмщению.
Страну за страной я поднял бы на борьбу.
Не было бы такой священной борьбы за свободу, в которой я не принял бы участия; ни одна битва против Рима не обошлась бы без меня.
Я бы взбунтовал всю Парфию, если бы даже не смог сделать ничего лучше.
Даже если бы люди не пошли бы за мной, я бы все равно не сложил оружия!
Клянусь славой Господней!
Я бы примкнул к волчьим стаям, подружился бы со львами и тиграми в надежде повести их на общего врага. Я бы обратил против Рима все доступное мне оружие.
Предал бы огню все римское, предал бы мечу каждого встретившегося мне римлянина!
День и ночь молил бы я богов, добрых и злых, дать мне их оружие – бури, засухи, жару, холод, все те безымянные яды, которые они порой растворяют в воздухе, все те сотни причин, от которых люди умирают на суше и на море.
О, я бы не знал ни сна, ни отдыха.
Я… я…
Шейх замолк, хватая ртом воздух и заламывая руки.
Сказать по правде, из всего этого страстного взрыва в памяти у Бен-Гура осталось только выражение его горящих огнем глаз, пронзительный голос и ярость старика, которую невозможно передать словами.
В первый раз за много лет безутешный юноша услышал, как к нему обращаются по его истинному имени.
Значит, хоть один человек знает, кто он такой на самом деле, и признает это, не задавая никаких вопросов. И человек этот – араб!
Но как он узнал это?
Из письма?
Нет.
Из письма можно было узнать о жестокостях, которые претерпела его семья; о превратностях его собственной судьбы. Но из письма не следовало, что он и был той самой жертвой, которая избежала судьбы, уготованной ему безжалостным автором послания.
Он отметил для себя это обстоятельство, которое шейху потребуется разъяснить, когда будет покончено с чтением письма.
– О шейх, будь добр рассказать мне, как тебе попало в руки это письмо.
– Мои люди охраняют пути между городами, – ответил Илдерим. – Они взяли это письмо у курьера.