Оставалось быть терпеливым и ждать.
Возможно, поездка шейха в город была вызвана необходимостью повидаться с кем-то, имеющим влияние на него.
Размышляя обо всем этом, он дошел до въезда в рощу, где несли дозор выставленные шейхом часовые. У последних оказалось достаточно свободного времени, чтобы угостить его фруктами и поболтать с ним о лошадях.
Выйдя затем к озеру, он задержался здесь подольше.
При виде весело играющих волн воспоминания его с неизбежностью вернулись к египтянке. Перед его мысленным взором снова прошла их вчерашняя прогулка по озеру на лодке, расцвеченная ее пением и рассказами; он снова вспомнил очарование Айрас, ее смех; теплоту маленькой ручки, лежавшей на румпеле руля.
Потом воспоминания его перешли к Балтазару и к тем странным вещам, свидетелем которых он был. Затем мысли его перекочевали к Царю Иудейскому, близкое пришествие Которого обещал этот добрый человек.
И вот здесь-то бег его мыслей остановился, обретя в загадках этого персонажа, как это ни странно, вполне удовлетворительный ответ на большинство из своих запросов.
Поскольку нет ничего более простого, как с ходу отвергнуть идею, неприемлемую для наших желаний, то он и отверг определение, данное Балтазаром царству того царя, который явится создать его.
Царство духовное, хотя и не возмущало основ саддукейской веры, все же выглядело некой абстракцией.
Иудейское же царство было куда понятней: оно некогда уже существовало и хотя бы по одной этой причине могло снова появиться.
Гордости Бен-Гура льстила одна только мысль том, что это новое царство будет более обширным, более могущественным и куда более блестящим, чем старое; что новый царь будет мудрее и могущественнее самого Соломона – новый царь, при котором он, Бен-Гур, сможет обрести свое место в обществе и свершить отмщение.
В таком настроении он вернулся в становище.
Неторопливо пообедав, скорее для того, чтобы чем-то себя занять, Бен-Гур велел выкатить колесницу и принялся тщательно изучать ее.
Ни малейшая деталь не ускользнула от цепкого взгляда молодого человека.
С удовлетворением, причина которого станет нам понятной по ходу повествования, он отметил, что она греческой конструкции, по его мнению, более предпочтительной, чем римская. Она была шире римской, более низкой и прочной. Основной ее недостаток – больший вес – компенсировался выносливостью его арабских лошадей.
Вообще говоря, римские мастера, делавшие колесницы, создавали их почти исключительно для конных ристалищ, принося безопасность в жертву красоте, а надежность – изяществу; в то время как колесницы Ахилла и «царя людей», сконструированные для войны с ее предельно жесткими требованиями, по-прежнему отражали вкусы тех, кто стяжал лавровые венки славы Олимпийских и Истмийских игр.
Бен-Гур вывел лошадей и, запрягши их в колесницу, выехал в поле. Там час за часом он стал тренировать их в беге в запряжке.
Под вечер он вернулся в становище, обретя свое обычное состояние духа и приняв решение повременить со всеми действиями в отношении Мессалы до тех пор, пока гонки не будут выиграны или проиграны.
Он не мог отказать себе в удовольствии встретиться со своим противником в присутствии всего Востока. Мысль о том, что, кроме Мессалы, в скачках могут принимать участие и другие серьезные соперники, казалось, совсем не занимала его думы.
Его уверенность в исходе борьбы была абсолютной; никакого сомнения в своем мастерстве он не испытывал; что же до четверки лошадей, то они стали его могучими соратниками в этой блистательной игре.
– Взглянул бы он только на этих красавцев, только взглянул бы!
Ха, это ты, Альдебаран, а вот и ты, Антарес!
Неужели это ты, почтенный Ригель? Не ты ли это, Альтаир, король рысаков? Разве ему не следует поостеречься нас?
Ха-ха, милые мои!
Отдыхая, он бродил среди рысаков, от одного к другому, разговаривая с ними не как их хозяин, но как старший из братьев.
После захода солнца Бен-Гур сидел у входа в шатер, поджидая Илдерима, все еще не вернувшегося из города.
После удачной тренировки, купания в прохладной воде озера, съеденного с большим аппетитом ужина молодой человек пребывал в умиротворенном состоянии духа.
Он ощущал себя в руках Провидения, которое перестало быть ему врагом.
Послышался приближающийся стук конских копыт, и через несколько секунд к шатру подскакал Маллух.
– Сын Аррия, – произнес он, поклонившись Бен-Гуру. – Приветствую тебя от имени шейха Илдерима, который просит тебя сесть на коня и отправиться в город.
Он ждет тебя там.
Не задавая никаких вопросов, Бен-Гур отправился к лошадям, которым незадолго до этого как раз задали вечерний корм.
Подняв голову от яслей, к нему подошел Альдебаран, словно предлагая свои услуги.
Юноша нежно потрепал его, но прошел дальше и выбрал другого скакуна, не из своей четверки.
Вскоре двое всадников вылетели на дорогу, ведущую в город.
Несколько ниже моста Селевка они на пароме переправились на другой берег реки и проехали некоторое расстояние по правому берегу Оронта. Снова переправившись через реку на другом пароме, они въехали в город с запада.
Крюк получился изрядный, но Бен-Гур понял, что этому были какие-то веские причины.
Всадники вылетели на площадку перед домом Симонидиса, и здесь, у входа в контору купца, Маллух натянул поводья.
– Мы на месте, – сказал он. – Спешься.
Бен-Гур узнал это памятное ему место.
– Но где же шейх? – спросил он.
– Ступай за мной.
Я проведу тебя к нему.
Привратник у входа взял поводья их коней и, начиная узнавать Бен-Гура, произнес те же самые слова, которые юноше уже доводилось выслушать у входа в этот дом:
– Во имя Божье – входите!
Глава 7 Симонидис возвращает долги
Маллух остался у входа; Бен-Гур вошел в дом один.
Помещение, в которое его провели, оказалось той самой комнатой, где он несколько дней назад так настойчиво расспрашивал Симонидиса. Новым в комнате была лишь стойка из полированной бронзы, водруженная на широкую деревянную подставку, поднимавшаяся выше головы рослого мужчины и несшая на выдвижных держателях зажженные серебряные светильники.
Яркий свет падал на обшивку стен, на карниз с фризом из позолоченных шаров и на тускло поблескивающий слюдяными пластинками свод комнаты.
Сделав несколько шагов по комнате, Бен-Гур остановился.