Я употребил это слово вместо того, чтобы говорить, сколько я выручил, пустив полученные средства в оборот.
Беря в руки отдельные листы, он стал называть итоговые суммы, которые, если опустить частности, сводились к следующему.
– К указанным суммам, то есть к пятистам пятидесяти трем талантам прибыли, следует прибавить первоначальный капитал, который я получил от твоего отца, так что ты имеешь ныне шестьсот семьдесят три таланта! Сумму, которая делает тебя, о сын Гура, богатейшим человеком в мире.
Он взял папирусы из рук Есфири и, отложив один из них, свернул остальные и протянул их Бен-Гуру.
Гордость, которая сквозила во всех его жестах, была не оскорбительна; скорее это была гордость за хорошо проделанную работу.
– Нет ничего на свете, – прибавил он, понизив голос, но не опуская взгляда, – чего бы ты не мог сделать с такими средствами.
Все присутствующие в комнате были захвачены торжественностью момента.
Симонидис снова скрестил руки на груди; взгляд Есфири был полон тревоги; Илдерим явно нервничал.
Взяв в руки свиток, Бен-Гур встал, борясь с нахлынувшими на него чувствами.
– Все это для меня подобно свету с небес, пролившемуся, чтобы разогнать мрак ночи, которая длилась столь долго, что казалось, не закончился никогда, – хриплым от волнения голосом произнес он. – Прежде всего я должен возблагодарить Господа, который не покинул меня; а потом тебя, о Симонидис.
Твоя преданность перевесила жестокость других и делает честь нашей человеческой природе. «Нет ничего такого, что я не мог бы сделать», – сказал ты, что ж – да будет так.
В эти минуты радости моего сердца я хочу быть щедрым, как никто другой.
Будь же ты свидетелем всему сказанному мной, о шейх Илдерим.
Услышь слова, которые я произнесу сегодня, – услышь и запомни их.
И ты, Есфирь, добрый ангел этого доброго человека, тоже услышь их.
Он протянул руку, в которой держал свиток, к Симонидису.
– Все то, что перечислено в этой бумаге, – суда, дома, товары, верблюды, лошади, деньги – все, как большое, так и самое малое, я возвращаю тебе, о Симонидис, и передаю в собственность тебе, отныне и навсегда.
Есфирь улыбалась сквозь слезы; Илдерим терзал свою бороду; спокойным остался лишь Симонидис.
– Я передаю это тебе в собственность отныне и навсегда, – уже спокойнее продолжал Бен-Гур, справившись с нахлынувшими на него чувствами, – за одним лишь исключением и при одном условии.
Все присутствующие в комнате затаили дыхание.
– Сто двадцать талантов, которые принадлежали моему отцу, ты вернешь мне.
Лицо Илдерима прояснилось.
– И ты должен принять участие в поисках моей матери и сестры, не жалея средств для оплаты всех издержек, как я не пожалею для этого всего своего состояния.
Симонидис был растроган.
Он протянул руку и произнес:
– Мне открылась твоя душа, сын Гура, и я благодарен Господу за то, что он послал мне в жизни встречу с тобой.
Поскольку я верно служил твоему отцу при жизни, а затем – его памяти, то не опасайся того, что я откажусь сделать то же самое для его родных.
Все же я должен сказать, что это исключение не может иметь место. – Взяв отложенный лист папируса, он продолжал: – Ты получил неполный отчет.
Возьми это и прочитай – прочитай про себя.
Бен-Гур взял папирус и пробежал его глазами.
«ПЕРЕЧЕНЬ РАБОВ ГУРА, ПЕРЕДАННЫХ СИМОНИДИСУ, УПРАВЛЯЮЩЕМУ ИМУЩЕСТВОМ
Амра, египтянка, хранительница дворца в Иерусалиме.
Симонидис, управляющий, в Антиохии.
Есфирь, дочь Симонидиса».Только сейчас до Бен-Гура дошло, что, размышляя о Симонидисе, он совершенно упустил из виду: по закону его дочь пребывала в состоянии своих родителей.
В его мыслях нежная обликом Есфирь всегда присутствовала как соперница египтянки и возможная возлюбленная.
Он поежился и взглянул на покрасневшее лицо девушки; она же опустила свой взгляд.
Затем он произнес, держа в руке сам собой свертывающийся папирус:
– Человек, обладающий шестью сотнями талантов, воистину богат и может делать все, что захочет. Но куда реже, чем такие деньги, и куда бесценнее богатства – есть разум, который создает такое богатство, и сердце, которое не разъедается таким богатством.
О Симонидис – и ты, милая Есфирь, – не бойтесь ничего.
Шейх Илдерим будет свидетелем того, что в тот самый момент, когда вы объявили себя моими рабами, я объявляю вас свободными; и то, что я сейчас говорю, я готов подтвердить письменно.
Достаточно ли этого?
Или я должен сделать нечто большее?
– Сын Гура, – сказал Симонидис, – воистину ты сделал рабство наше необременительным.
Но есть вещи, которые ты не можешь сделать. Согласно закону, ты не можешь дать нам свободу.
Я твой раб на веки вечные, поскольку однажды я пришел к двери твоего отца, и он пригвоздил мое ухо к ней.
– Мой отец так поступил?
– Не осуждай его, – поспешил сказать Симонидис. – Он сделал меня своим рабом пожизненно потому, что я его об этом просил.
Такова была цена, которую я заплатил за Рахиль, мать моего ребенка; а она отказывалась быть моей женой, пока я не стану тем, чем была тогда она.
– А она была тогда рабыней пожизненно?
– Да.