Испытывая боль от своего бессилия, Бен-Гур сделал несколько шагов взад и вперед.
– Я был богат и до этого, – сказал он, внезапно остановившись. – Я был богат благодаря щедрости Аррия; ныне же ко мне пришло еще большее богатство, и я должен осознать это.
Разве нет во всем этом промысла Господа?
Дай же мне совет, о Симонидис!
Помоги мне найти верный путь и следовать им.
Помоги мне быть достойным моего имени, и я стану для тебя воистину тем, кем ты доводишься мне в глазах закона.
Лицо Симонидиса просветлело.
– О сын моего покойного хозяина!
Я не просто помогу тебе, я сделаю лучше; я буду служить тебе всеми силами моего ума и сердца.
Служить тебе телом я не могу, его у меня почти уже нет, но умом и сердцем я тебе еще послужу.
Клянусь тебе в том алтарем нашего Господа и дарами на этом алтаре!
Лишь сделай меня формально тем, кем я до этого был.
– Назови же это, – просто произнес Бен-Гур.
– Своим управляющим, распоряжающимся твоей собственностью.
– Так считай же это положение своим. Или ты хочешь моего письменного свидетельства?
– Твоего слова мне вполне достаточно; так у нас повелось с твоим отцом, и я не стану требовать другого от сына.
А теперь, если мы вполне понимаем друг друга… – И Симонидис приостановился.
– Продолжай, – произнес Бен-Гур.
– Скажи свое слово и ты, дочь Рахили! – велел Симонидис, снимая руку дочери со своего плеча.
Есфирь, будучи предоставлена таким образом самой себе, постояла несколько минут в смущении; затем приблизилась к Бен-Гуру и просто сказала:
– Я плоть от плоти моей матери и, поскольку она умерла, молю тебя, о мой хозяин, позволь мне заботиться о моем отце.
Бен-Гур взял ее за руку и, подведя обратно к креслу, сказал:
– Ты преданная дочь.
Да исполнится же твоя воля.
Симонидис вернул руку дочери снова себе на плечо. На несколько мгновений в комнате воцарилась торжественная тишина.
Глава 8 Духовное или земное? Доводы Симонидиса
Несколько мгновений спустя Симонидис обратился к дочери.
– Есфирь, – негромко произнес он, – ночь вот-вот наступит, и, чтобы нам хватило сил на то, что предстоит, вели принести чего-нибудь поесть.
Девушка позвонила в колокольчик.
Несколько минут спустя в комнату вошел слуга с вином и хлебом на подносе. Есфирь обнесла всех присутствующих.
– Понимания между нами, мой добрый хозяин, – продолжил Симонидис, когда все насытились, – еще недостаточно, по моему разумению.
Отныне наши жизни будут идти рядом друг с другом, подобно тому, как реки сливаются и смешивают свои воды.
Думается мне, что течь они будут еще лучше, если ветер прогонит с небес над ними все облака.
В прошлый раз ты вышел из дверей моего дома, получив то, что выглядело как отказ в претензиях, которые я только что самым щедрым образом удовлетворил. На самом же деле все было несколько иначе.
Есфирь свидетель тому, что я сразу же узнал тебя. А то, что я не терял тебя из виду, может подтвердить Маллух.
– Маллух? – недоуменно воскликнул Бен-Гур.
– У человека, не встающего с этого кресла, должно быть много длинных рук и быстрых ног, если только он не хочет отрешиться от мира, который так жестоко обошелся с ним.
Вот и у меня много таких рук и ног, и Маллух – один из лучших среди них.
А порой, – тут он бросил благодарный взгляд на шейха, – я заимствую их у других, добрых сердцем людей, подобных Илдериму Щедрому.
Он может подтвердить, что я не терял тебя из виду.
Бен-Гур взглянул на араба.
– Так это он, добрый Илдерим, рассказал тебе обо мне?
Глаза Илдерима лучились смехом, когда он склонил голову в ответ.
– Но каким же образом, о мой хозяин, – сказал Симонидис, – мы можем сказать, что представляет собой человек, не испытав его?
Я знаю тебя; я увидел в тебе черты твоего отца; но я не мог знать, что ты представляешь собой как человек.
Есть много людей, для которых богатство есть проклятие.
Вдруг ты из таких?
Я отправил Маллуха выяснить это и быть какое-то время моими глазами и ушами.
Не сердись на него за это.
Он сообщил мне сведения, в высшей степени для тебя лестные.