Когда же ты сочтешь их, смотри! мой хозяин: вот сколько вооруженных рук ждет, чтобы ты принял их под свое начало; смотри! вот целое царство создано для Того, Кто грядет восстановить «справедливость и правосудие по всей земле» – и в Риме не в меньшей степени, чем в Сионе.
Вот и ответ на твой вопрос: «Что может сделать Израиль, то может сделать и Царь».
Картина эта была нарисована молчаливым слушателям со всем жаром сердца старика.
На Илдерима слова Симонидиса произвели действие, подобное звуку боевой трубы.
– О, если бы я мог снова стать молодым! – воскликнул он, вскочив на ноги.
Бен-Гур же не двинулся с места.
Все сказанное, он понимал это, было приглашением посвятить всю свою жизнь и состояние загадочному Существу, которое было в центре величайших надежд как Симонидиса, так и благочестивого египтянина.
Идея, как мы видели, время от времени уже представала перед ним – впервые когда он слушал Маллуха в роще Дафны; затем, более определенно, когда Балтазар излагал перед ним свою концепцию, чем должно быть грядущее царство; еще позднее, во время прогулки по старому Пальмовому саду, она едва не сменилась решимостью.
Но всякий раз она являлась и уходила только как идея, сопровождаемая более или менее острым чувством.
Не так обстояло дело теперь.
Ее выносил в своей душе знаток людей, он проработал все ее частности и преподнес слушателям как дело блестящее по своим возможностям и, безусловно, святое.
Все это было похоже на то, словно доселе невидимая дверь вдруг отворилась, залив Бен-Гура светом и открыв ему доступ к поприщу, бывшему его единственной мечтой, – поприщу, чреватому блестящим будущим, великолепным воздаянием за труды и удовлетворением его амбиций.
Достаточно было лишь одного прикосновения.
– Что ж, давайте допустим все, что ты нам сказал, о Симонидис, – произнес Бен-Гур. – Что явится Царь, и Царство Его будет столь же славно, как и царство Соломона; допустим также, что я готов отдать свою жизнь и все, что я имею, Ему и Его делу. Более того, предположим, что я признаю, что столь быстрое и неожиданное обретение мною громадного состояния является промыслом Господним для Его целей; но что тогда?
Должны ли мы начинать труды наши подобно слепцам, строящим здание?
Или мы должны дождаться явления Царя в мире?
Или дождаться того, когда Он пошлет за мной?
У вас есть возраст и опыт.
Ответьте же мне.
Симонидис оказался готов к этому.
– Выхода у нас так и так нет.
Это послание, – и при этих словах он взмахнул письмом Мессалы, – это послание является сигналом к началу действий.
Мы недостаточно сильны, чтобы противостоять альянсу Мессалы и Грата; у нас нет ни влияния в Риме, ни достаточных сил здесь.
Если мы будем ожидать, нас просто уничтожат.
Сколь милосердны эти люди, ты можешь судить, глядя на меня. – Он передернул плечами при воспоминаниях о пережитом. – Мой добрый хозяин, – продолжил он, овладев собой, – сколь ты стоек в своей цели?
Бен-Гур вопросительно посмотрел на старика – вопрос был ему непонятен.
– Я еще помню, сколь сладки соблазны мира для юноши, – пояснил Симонидис.
– Да, – кивнул головой Бен-Гур. – Но ведь ты оказался способен на самопожертвование.
– Да, во имя любви.
– Разве не может жизнь побудить других к столь же великому?
Симонидис в раздумье покачал головой:
– Это честолюбие.
– Но честолюбие запрещено сыну Израиля.
– Тогда что же – месть?
Под серым пеплом блеснул огонь; глаза старика сверкнули; пальцы задрожали, и он быстро ответил:
– Месть – законное право евреев; так гласит закон.
– И верблюд, и собака помнят причиненные им обиды! – воскликнул Илдерим.
Симонидис тут же подхватил оборванную было нить своих размышлений:
– Есть работа, работа для Царя, которая должна быть сделана еще до Его прихода.
Мы можем не сомневаться, что Израиль будет Его правой рукой; но, увы, это рука мирная, не искусная в делах военных.
Среди миллионов Его сынов нет ни отряда воинов, ни их предводителя.
Наемников Ирода я не считаю, потому что их держат, чтобы при случае послать против нас же.
Именно так все и было задумано римлянами; их политика хорошо послужила тирании; но настало время перемен, когда пастырь должен облачиться в броню, взять в руку копье и меч, а пасомые им стада превратиться в сражающихся львов.
Кто-то, сын мой, должен занять место рядом с Царем по правую руку от него.
Кто это должен быть, как не ты, хорошо знающий это ремесло?
Лицо Бен-Гура вспыхнуло румянцем при мысли о подобном будущем. Вслух же он произнес:
– Я понял, но говори все же проще.
Одно дело – то, что надо сделать; но как это сделать – вот в чем вопрос.
Симонидис сделал глоток вина, принесенного Есфирью, и ответил:
– Шейх и ты, мой господин, – вы станете главными организаторами. У каждого из вас будет своя часть работы.