– Мне удалось достать бумагу от устроителей игр, только что вышедшую, в которой вы сможете найти список всех участников и их лошадей.
Там вы прочитаете и расписание тренировок.
Не дожидаясь результатов, дорогой шейх, я заранее поздравляю вас с победой в гонках.
С этими словами он оставил почтенного шейха изучать бумаги и повернулся к Бен-Гуру.
– Мои поздравления и тебе, сын Аррия.
Теперь уже ничто не помешает тебе встретиться с Мессалой.
Мы выполнили все условия, необходимые для участия в играх.
Сам устроитель игр заверил меня, что все в порядке.
– Благодарю тебя, Маллух, – с чувством произнес Бен-Гур.
Маллух продолжал свой доклад:
– Твой цвет – белый, у Мессалы цвета смешанные, алый и золотой.
Добрый знак такого выбора виден уже повсюду.
Мальчишки уже сейчас развешивают по всем улицам белые ленты; завтра каждый араб и каждый еврей в городе будут носить их на своей одежде.
В цирке же ты увидишь, что все галереи будут украшены пополам белым и красным.
– Да, галереи, но не трибуны для именитых зрителей.
– Да, там будут царить алый и золотой.
Но если мы выиграем скачки, – Маллух улыбнулся при одной только мысли об этом, – если мы выиграем, как будут беситься эти надутые индюки!
Ведь они делают ставки на пари, исходя из своего презрения ко всему неримскому – два, три, пять к одному на Мессалу, поскольку он римлянин.
Понизив голос, он добавил:
– Становится плохо при одной только мысли о том, что некий еврей с высоким положением в Храме собирается поставить свои деньги по таким ставкам; но у меня есть друг в кругах, близких к консулу, и я приватно попросил его принять пари по любым ставкам – три, пять или десять к одному, как бы высоко они ни взлетели, пусть это даже и совершенное безумие.
На эти цели я предоставил в его распоряжение шесть тысяч шекелей.
– Нет, Маллух, – покачал головой Бен-Гур. – Римлянин будет делать ставки только римской монетой.
Найди-ка ты вечером своего друга и замени шекели сестерциями на ту же сумму.
И еще, Маллух, попроси его заключить пари с Мессалой и его приверженцами; четверка Илдерима против лошадей Мессалы.
Маллух несколько секунд размышлял.
– Это станет главным событием вашего заезда.
– Именно этого я и добиваюсь, Маллух.
– Понятно, понятно.
– Ах, Маллух, помоги мне как следует! Я хочу привлечь все взоры к нашему заезду с Мессалой.
– Это вполне можно устроить.
– Так сделай же это, – попросил Бен-Гур. – Сумма ставок привлечет всеобщее внимание; а если такое пари будет принято, то еще лучше.
Маллух вопросительно посмотрел на Бен-Гура.
– Разве не должен я получить часть украденных у меня денег в качестве компенсации? – спросил Бен-Гур, словно разговаривая сам с собой. – Другой такой возможности может и не представиться.
Если бы я смог не только уязвить его гордость, но и его состояние!
Отец наш Иаков вряд ли усмотрел бы в этом какой проступок.
Убежденность в своей правоте придавала особую значительность его словам.
– Что ж, да будет так!
Послушай, Маллух!
Не скупись, предлагая сестерции.
Если кто-нибудь рискнет на такие ставки, то ставь талантами.
Пять, десять, двадцать талантов; да пусть даже пятьдесят, если будет ставить сам Мессала.
– Это огромная сумма, – сказал Маллух. – Я должен подстраховаться.
– Безусловно.
Ступай к Симонидису и скажи ему, что я хочу так поступить.
Скажи, что я ожесточился сердцем и намерен уничтожить моих врагов, что судьба дает мне великолепный шанс сделать это.
С нами Бог отцов наших!
Ступай, Маллух, и не упусти этого шанса.
И Маллух, восхищенный обрисовавшейся возможностью, распрощался с друзьями и уже развернул было своего коня, но тут же возвратился.
– Прошу прощения, – обратился он к Бен-Гуру. – Есть еще одно дело.
Я сам не смог подобраться к колеснице Мессалы, но по моему поручению ее обмерили. Так вот: те, кто сделал это, уверяют, что ступицы ее колес на целую ладонь выше от земли, чем у твоей.