– Встань ближе к стене!
– Дай волю четверке!
Подхлестни их!
– Теперь или никогда!
На балконе люди перегибались через балюстраду, протягивая к нему руки.
Но он то ли не слышал их, то ли не мог последовать их советам, но заканчивалась уже половина финального круга, а он по-прежнему занимал второе место. Что, если ничего не изменится и до второй меты?
И вот, делая поворот, Мессала стал осаживать своих идущих слева лошадей, что неизбежно должно было привести к некоторой потере скорости.
Он торжествовал; римский гений еще раз подтвердил свое превосходство.
На трех колоннах всего лишь в шести сотнях футов впереди покоились его слава, богатство и триумф, неописуемо приятно приправленные удовлетворенной ненавистью, и это все для него!
Именно в этот момент Маллух со своей галереи увидел, как Бен-Гур подался вперед, к своим арабским лошадям, и, ослабив поводья, дал им волю.
В воздух взлетел длинный кнут, крутясь и со свистом рассекая воздух над спинами рванувшихся вперед лошадей, но не опустившись на них. Лицо Бен-Гура напряглось, покраснело, глаза сверкали, он, казалось, послал впереди себя вдоль поводьев свою волю. И вся четверка, как один, отозвались на это рывком, который вывел их вровень с колесницей римлянина.
На самом опасном месте трассы Мессала не мог позволить себе взглянуть вбок, чтобы увидеть, что происходит.
Не мог он понять этого и по реакции зрителей.
Все звуки гонок перекрыл один голос, и это был голос самого Бен-Гура.
На древнем арамейском языке он воззвал к своим лошадям:
– Давай, Альтаир!
Давай же, Ригель!
Ну что ты отстаешь, Антарес!
Хорошая лошадка – поднажми, Альдебаран!
Я слышу, как вам поют в шатрах.
Я слышал, как поют дети и как поют женщины – они воспевают звезды, вас, Альтаир, Ригель, Антарес и Альдебаран, вашу победу! – и песне этой никогда не будет конца.
Завтра вы вернетесь домой, в ваш черный шатер – домой! – подумать только!
Давай, Антарес!
Там ждет вас ваше племя, и ваш хозяин тоже ждет вас. Так, так, Антарес!
Ха-ха!
Мы повергнем его гордыню.
Победа будет за нами!
Зрителям в цирке еще никогда не приходилось слышать ничего более простого; не приходилось и видеть им столь же внезапного результата простых слов.
В момент, выбранный Бен-Гуром для рывка, Мессала двигался по полуокружности, огибая мету.
Чтобы обойти его, Бен-Гур должен был пересечь его колею и вырваться вперед; что значило двигаться по такой же полуокружности, но большего радиуса, на пределе возможного.
Тысячи зрителей на своих скамьях все мгновенно поняли: они сразу же распознали данный им сигнал – реакция их была мгновенной.
Четверо коней Бен-Гура впритирку прошли мимо внешнего, противоположного от стены, колеса Мессалы; ближайшее к стене колесо Бен-Гура едва не коснулось заднего среза колесницы его соперника – все это зрители видели.
Затем они услышали треск, столь громкий, что весь цирк замер от ужаса; и тут же над трассой взметнулся фонтан сияющих белых и желтых обломков. Чуть правее этого фонтана на песок вылетел помост колесницы римлянина.
Поврежденная ось сделала несколько прыжков, отскакивая от земли; колесница Мессалы разлетелась на мелкие обломки, а сам римлянин, запутавшийся в поводьях, вылетел головой вперед.
Сидонянин, колесница которого шла вдоль стены, чуть отставая от первых двух, не успевал ни остановить ее, ни отвернуть в сторону. На полной скорости он врезался в обломки и пролетел над телом Мессалы. Затем четверка его лошадей перемешалась с лошадьми Мессалы и наконец-то остановилась. Поднятый колесницами и животными столб пыли и песка скрыл от глаз зрителей все происходящее. Но коринфянин и византиец сумели обогнуть его и устремились вслед за Бен-Гуром, который мчался впереди, не снижая скорости.
Весь цирк взорвался ликованием, люди вскакивали на скамьи, крича что-то неразборчивое и размахивая руками.
Те, кто смотрел на облако пыли, временами могли различить тело Мессалы, то под копытами сбившихся в один клубок лошадей, то под обломками колесниц.
Он не шевелился; зрители решили, что он мертв, и обратили все свое внимание на победный финиш Бен-Гура.
Они даже не заметили его искусный маневр, когда, легко натянув поводья слева, он коснулся колеса Мессалы концом окованной железом оси своей колесницы и сокрушил его. Но они увидели преображение этого человека, почувствовали торжество его духа, его героическую решимость, сумасшедшую энергию, когда он, взглядом, словом и жестом столь внезапно вдохновил свою четверку лошадей на этот отчаянный рывок.
И какой рывок!
Скорее он был похож на длинный прыжок львов, запряженных в неуклюжую повозку; казалось, что они летят, распластавшись над землей.
Когда византиец и коринфянин едва достигли середины стены, Бен-Гур уже огибал первую мету.
Гонка была выиграна!
Консул поднялся со своего места; зрители уже охрипли от своих собственных криков; распорядитель игр сошел вниз и увенчал лаврами победителей.
Среди кулачных бойцов удача улыбнулась низколобому и рыжеволосому саксу со столь устрашающим лицом, что он привлек к себе внимание Бен-Гура, признавшего в нем тренера, готовившего его в Риме к кулачным боям.
Отведя взгляд от сакса, Бен-Гур посмотрел наверх, на балкон, где сидел Симонидис со своими гостями.
Все они приветственно махали ему руками.
Есфирь сидела на своем месте; но Айрас поднялась, улыбнулась ему и помахала своим сложенным веером – честь, столь же пьянящая, как и только что одержанная им победа. Ибо мы знаем, о читатель, что в случае победы Мессалы все эти знаки внимания достались бы ему.
Победители состязаний построились в колонну и под приветственные крики тысяч зрителей, прошли сквозь Триумфальные ворота.
Игры завершились.