– Так вот, – сказал надсмотрщик, – это тоже оказалось неправдой.
– Как?! – с новым интересом воскликнул трибун.
– Выслушай и суди сам, о трибун!
Как и было положено, я осмотрел все камеры, начиная с камер верхнего уровня и заканчивая камерами в самом низу.
В соответствии с приказом я никогда не открывал дверь номера V; хотя все эти восемь лет три раза в день туда через отверстие в двери подавались еда и питье на трех человек.
Вчера же я подошел к этой двери, желая все же взглянуть на этих несчастных, которые вопреки всем ожиданиям прожили так долго.
Замок в двери заржавел так, что ключ не открывал его.
Мы нажали на дверь, и она упала внутрь, потому что петли насквозь проржавели.
Войдя внутрь, я обнаружил там одного человека, слепого старика с вырванным языком, совершенно нагого.
Волосы на его голове и лице свалялись в сплошную массу.
Кожа его напоминала этот пергамент.
Он развел руки в сторону, и я увидел, что его отросшие ногти свернулись, как когти у птицы.
Я спросил его, где его сокамерники.
Он только отрицательно тряс головой.
Желая обнаружить остальных, мы обыскали всю камеру.
На полу ничего не было, как и на стенах.
Если там были заключены трое человек и двое за это время умерли, то должны были бы остаться хотя бы их кости.
– Стало быть, ты считаешь…
– Я полагаю, о трибун, что все восемь лет там был только один заключенный.
Трибун грозно взглянул на надсмотрщика и произнес:
– Остерегись; ты как нельзя более ясно обвиняешь Валерия в том, что он солгал тебе.
Гесий согласно склонил голову и ответил:
– Он мог ошибаться.
– Нет, он был прав, – уже обычным тоном произнес трибун. – Да ты и сам подтвердил это.
Ведь, по твоим словам, все эти восемь лет в камеру подавалась еда и питье для троих человек?
Присутствующие в комнате безмолвно закивали, отмечая проницательность своего шефа; однако Гесий не казался смущенным.
– Ты выслушал только половину моего рассказа, о трибун.
Когда ты узнаешь все, ты согласишься со мной.
Так вот что я сделал с этим человеком: я отправил его в баню, одел и обул его, подвел его ко входу в башню и отпустил на все четыре стороны.
Но сегодня он сам вернулся и его привели ко мне.
Заплакав, он знаками дал мне понять, что хочет вернуться в свою камеру. Я не возражал.
Когда охрана повела его назад, он стал целовать мне ноги, а потом знаками стал показывать, чтобы я пошел с ним. Я так и сделал.
Меня все терзала загадка трех человек, я никак не мог понять, что же произошло.
Теперь я рад, что согласился на его просьбу.
Все слушатели затаили дыхание.
– Когда мы снова вошли в камеру и заключенному сказали об этом, он схватил меня за руку и подвел к отверстию, похожему на то, через которое мы подавали ему еду.
Хотя оно было размером с твой шлем, накануне мы его не заметили.
Держа меня за руку, он прижался лицом к отверстию и издал звероподобный рык.
Ответом ему был какой-то звук.
Удивившись, я отстранил его и позвал:
«Эй, там!»
Сначала никто не ответил.
Я позвал снова и услышал слова:
«Хвала тебе, о Господи!»
Еще более удивительным было то, что голос был женский.
Я спросил:
«Кто ты?» – и получил ответ: «Женщина Израиля, замурована здесь со своей дочерью.
Помоги нам, или мы умрем».
Я постарался ободрить их и поспешил сюда, чтобы узнать твою волю.
Трибун вскочил на ноги.