А теперь постарайтесь не пугаться!
Внешность слепого и лишенного языка узника, только что освобожденного из камеры V, была описана в основном для того, чтобы приуготовить читателя к ужасу того, что ему предстоит увидеть.
Две женщины прильнули к отверстию в стене; одна из них сидит, другая наполовину склонилась над первой; ничто не отделяет их от голой скалы.
Свет, проникающий через отверстие над их головой, делает их похожими на привидения, и мы не можем не заметить, что на них нет ни клочка одежды. Они обнимают друг друга.
Богатство их развеялось как дым, уют остался в далеком прошлом, надежда зачахла, но любовь осталась при них.
Любовь – это Бог.
В том углу, где две женщины прильнули друг к другу, пол отполирован до зеркального сияния.
Кто может сказать, сколько времени за эти восемь лет они провели на этом месте перед отверстием в стене, лелея надежду на спасение под этим робким, но все же дружественным им лучом света?
Когда лучик света крепчал, они знали, что наступает утро; когда он тускнел, понимали, что мир погружается во тьму ночи, которая нигде в мире не была столь длинна и столь темна, как в их узилище.
Сквозь эту расщелину они мысленно выходили в мир и, изнывая от усталости и нетерпения, брели по нему, спрашивая встречных: одна о том, где ее сын, другая о том, где ее брат.
Они искали его в дальних морях и на островах этих морей; нынче он был в одном городе, а завтра они видели его уже в другом. Но каждое из этих мест было ему лишь кратковременным пристанищем; потому что как они жили лишь надеждой увидеть его, так и он жил лишь ради того, чтобы увидеть их.
Как часто в своих мыслях они встречались друг с другом и, трепеща, говорили:
«Если он жив, мы не будем забыты; а пока он про нас помнит, еще есть надежда!»
Даже малая надежда дает силы человеку.
Наша память о том, чем они были в былые годы, предписывает нам быть исполненными уважения; их страдания облекают их в покровы святости.
На почтительном расстоянии, с противоположной стороны камеры мы видим, как они изменились внешне, причем эти изменения – результат не только времени или долгого заключения.
Мать была некогда прекрасна красотой зрелой женщины, а дочь – девичьей красотой; но теперь даже любовь не может утверждать, что это так.
Отросшие волосы их длинны, спутаны и приобрели какой-то странный белесый оттенок; нас начинает бить дрожь от неопределенного чувства отвращения. Либо это может быть вызвано световым эффектом, преображающим все в призраков, либо тем, что женщины страдают от голода и жажды с тех пор, как их сосед по заключению был уведен из своей камеры.
Тирца, прильнув к матери, жалобно стонет.
– Успокойся, Тирца.
Они придут за нами.
Бог добр.
Мы всегда помнили о Нем и не забывали возносить Ему молитвы всякий раз, когда над Храмом раздавался трубный звук.
Свет, как ты видишь, еще ярок; солнце находится на юге, и вряд ли сейчас больше чем седьмой час.
Кто-нибудь да придет к нам.
Не будем терять веру.
Бог есть добро.
Так говорит мать.
Слова ее просты, но достигают своей цели, хотя, спустя восемь лет с того дня, как мы впервые увидели ее тринадцатилетней, Тирца уже не ребенок.
– Я постараюсь быть сильной, мама, – отвечает она. – Ты страдаешь, должно быть, еще больше меня; и я сделаю это, потому что мне надо жить ради тебя и моего брата!
Но язык мой горит, и губы мои запеклись.
Как я хочу знать, где он сейчас и сможет ли он хоть когда-нибудь найти нас!
Что-то в голосе ее поражает нас своей странностью – некий неожиданный тон, резкий, сухой, металлический, неестественный.
Мать покрепче обнимает дочь:
– Он приснился мне этой ночью, я видела его совсем как тебя, Тирца.
Мы должны верить нашим снам, поскольку, как ты знаешь, в них верили и наши отцы.
Часто Господь говорил таким образом с ними.
Мне снилось, что мы были во Дворе женщин у Врат Прекрасных; вместе с нами было еще много женщин; и тут появился он и встал в тени Врат, глядя по сторонам.
Сердце мое забилось.
Я знала, что он ищет нас, и протянула к нему свои руки и побежала к нему, зовя его, но он не узнал меня.
Через мгновение его уже не было.
– Если бы мы на самом деле встретились с ним, разве все было бы не так же, мама?
Мы ведь так изменились.
– Может быть, но… – Мать поникла головой, лицо ее исказилось мукой, но, справившись с собой, она продолжала: – Но мы все-таки должны дать ему о себе знать.
Тирца вскинула руки и снова застонала.
– Воды, мама, хоть каплю воды.
Мать оглянулась по сторонам в совершенной беспомощности.
Она так часто поминала имя Господне и так часто обещала от Его имени, что повторение прозвучало бы сейчас фальшиво.
Какое-то случайное облачко затмило луч света над их головами, и она бросилась ничком на каменный пол, решив, что их смерть уже близка, что она ждет лишь того, как иссякнет ее вера.
Едва понимая, что она делает, она бесцельно произнесла в пространство, ощущая лишь, что должна что-то сказать, и снова повторила: