– Потерпи, Тирца, они придут – они уже здесь.
Ей показалось, что она слышит какой-то звук за стеной в соседней камере, которая была их единственной связью со всем остальным миром.
И она не ошиблась.
Через мгновение камеру огласил крик их соседа-заключенного.
Тирца тоже не могла не услышать этот крик. Женщины вскочили на ноги, по-прежнему держа друг друга в объятиях.
– Да будет благословен Господь на веки вечные! – воскликнула мать, которую била лихорадочная дрожь нахлынувшей надежды и веры.
– Эй, там! – услышали они затем новый голос. – Кто вы такие?
Голос был им незнаком.
Это были первые и единственные слова, обращенные к ним за все восемь лет.
Переход от смерти к жизни произошел слишком неожиданно и так вовремя!
– Женщина Израиля, замурована здесь со своей дочерью.
Помоги нам, или мы умрем.
– Держитесь.
Я сейчас вернусь.
Женщины зарыдали в голос.
Помощь была на подходе.
Надежда металась в их душе, как бабочка над цветами.
Они найдены; они обретут свободу.
А затем последует восполнение всех лишений – дома, общества, собственности, сына и брата!
Скудный свет вещал им о славе дня, отгоняя прочь боль, жажду, голод, угрозу смерти. Женщины распростерлись на полу и рыдали, продолжая обнимать друг друга.
В этот день им не пришлось долго ждать.
Гесий, тюремщик, во всех подробностях изложил свою историю трибуну.
Трибун же не заставил себя ждать.
– Эй, там! – крикнул он сквозь отверстие в стене.
– Мы здесь! – отозвалась, поднявшись с пола, мать.
Тут же она услышала еще звук в другой стороне камеры – звук ударов в стену, быстрых и звонких ударов, наносившихся стальными инструментами.
Она не произнесла больше ни слова, как и Тирца, но они слушали, прекрасно понимая, что это значит – для них пробивают путь к свободе.
Так люди, заваленные в глубокой шахте, заслышав пробивающихся к ним спасателей, удары заступа и кирки, отвечают им благодарным биением сердца, не сводя взгляда с того места, откуда доносятся эти звуки; они не могут оторвать взгляда оттуда, понимая, что если эти звуки прекратятся, то они погрузятся в бездну отчаяния.
Но мышцы работающих были сильны, руки их искусны, сами они горели желанием поскорее пробиться к несчастным.
Каждый новый удар звучал все более отчетливо; от стены начали отлетать осколки; свобода была все ближе и ближе.
Женщины уже могли разбирать слова переговаривающихся между собой рабочих.
И – о, счастье! Сквозь пробитую стену они увидели красный свет факелов.
В царившей темноте он был для них подобен ослепительному сиянию, прекрасному, как свет утра.
– Это он, мама, это он!
Наконец-то он нашел нас! – с юношеской наивностью воскликнула Тирца.
Но мать лишь мягко произнесла в ответ:
– Господь есть добро!
Один из каменных блоков упал внутрь камеры, за ним другой – а затем рухнуло несколько блоков вместе, и дверной проем оказался свободен.
Человек, весь покрытый крошкой известкового раствора и каменной пылью, шагнул в образовавшееся отверстие и остановился, держа факел над головой.
Вслед за ним вошли еще двое или трое людей с факелами и расступились, давая проход для трибуна.
Скромность для женщин является не только привычкой, она есть доказательство их истинной природы.
Трибун остановился, потому что они отпрянули от него – не из-за страха, но, как было сказано, от стыда; хотя, о читатель, не от одного только стыда!
Из мрака, который частично скрыл их наготу, до него донеслись слова, горчайшие, ужаснейшие в мире слова, самые отчаяннейшие из слов, произносимых человеческим языком:
– Не приближайся к нам – мы нечисты, нечисты!
Люди, державшие в руках факелы, переглянулись между собой.
– Нечисты, нечисты! – снова донесся из мрака скорбный, полный муки стон.
Такой стон могла бы издать душа, изгнанная от райских врат, которой предстояло вернуться в тяжкую земную юдоль.
Так вдова и мать исполнила свой долг, поняв в этот момент, что та свобода, о которой она молила и мечтала, тот маячивший впереди золотой и алый плод обернулся яблоком Содома в ее руке.
Она и Тирца были прокаженными!
Возможно, читатель совершенно не представляет себе, что тогда значили эти слова.