Чтобы он мог понять это, мы приведем слова закона того времени, лишь в слегка измененном виде действующего и в наши дни.
«Те же четверо почитаются равно мертвецам – это слепой, прокаженный, нищий и бездетный».
Так гласил Талмуд.
Это значило, что к прокаженному относились как к мертвецу – он должен был удалиться из города; мог разговаривать даже с любимыми людьми на определенном расстоянии; селиться он должен был только с такими же прокаженными; ему выказывалось всяческое неуважение; был возбранен доступ в Храм и в синагоги; ходить он должен был только в рванине и с повязкой на рту, давая знать о себе словами
«Нечист, нечист!»; жить он мог только под открытым небом и в заброшенных гробницах, моля Небо послать ему смерть.
Однажды – она не могла вспомнить день или год, когда это произошло, ибо в глубине их заточения не существовало даже времени, – мать ощутила какой-то сухой налет на своей правой руке, нечто вроде перхоти, которую попыталась смыть со своей кожи.
Эта напасть постоянно напоминала о себе; но мать почти не обращала на нее внимания до тех пор, пока Тирца не пожаловалась ей, что ощущает нечто похожее.
Их водный паек был весьма скуп, и им пришлось ограничить себя в питье, чтобы использовать сэкономленную влагу в качестве лекарства.
Но ничто не помогало, и через некоторое время таким налетом покрылись уже все руки; кожа потрескалась, ногти выпали из лунок.
Все это почти не сопровождалось болью, причиняя лишь усиливавшееся неудобство.
Еще через некоторое время их губы высохли и потрескались.
Однажды мать, которая была чистоплотна до благочестия и сражалась с грязью их темницы всеми ухищрениями своего ума, размышляя о том, что за напасть поразила кожу Тирцы, подвела дочь к лучику света и, всмотревшись в ее лицо, застыла в смертельном ужасе – брови девушки были белы как снег.
О, сколь тяжким бывает груз знания!
Мать бессильно опустилась на пол темницы. Потеряв дар речи, недвижимая, она могла думать только об одном – проказа, проказа!
Когда к ней снова вернулась способность думать, то первая ее мысль была не о себе, но, истинно по-матерински, о дочери. Природная ее нежность обернулась смелостью, и она решила совершить последнюю жертву в своей жизни, исполненную истинного героизма.
Она скрыла знание в глубине своего сердца; бессильная что-либо сделать, она удвоила свою преданность Тирце и с воистину удивительным искусством – удивительным главным образом своей неистощимой изобретательностью – продолжала держать свою дочь в неведении относительно болезни, которая поразила их, выдавая ее за нечто не слишком существенное.
Она применяла все известные уловки и находила новые, в который уже раз повторяла рассказы из своей прежней жизни, с новым чувством слушала песни, которые напевала ей Тирца. В ее пораженных болезнью устах творения царя-псалмопевца их народа приносили им умиротворение, даруя забвение и в то же время поддерживая в них обеих память о Боге.
Медленно, но неуклонно, с ужасающим постоянством болезнь прогрессировала. Через какое-то время она убелила сединой их головы, покрыла язвами их губы и веки, усыпала чешуйками их тела; затем проникла в горло, сделав их голоса визгливо-резкими, и в их суставы, затруднив им движения. Мать, к сожалению, прекрасно знала, что со временем болезнь, от которой нет спасения, достигнет легких, кровеносных сосудов и костей, с каждой новой победой делая их страдания все более и более ужасными. И процесс этот будет продолжаться вплоть до самой смерти, которая одна сможет освободить их от этих страданий, но которой им придется дожидаться еще долгие годы.
Наконец наступил еще один ужасный день – тот день, когда мать, движимая своим долгом, все-таки сообщила Тирце название поразившей их болезни. В тот день обе женщины, преклонив колена, в отчаянии вознесли молитвы Богу, умоляя Его побыстрее послать им смерть.
Но со временем они так устали от своего недуга, что решили не говорить о нем между собой, молча воспринимая все ужасные перемены в своих телах. В пику болезни они стали держаться за существование.
Теперь одно лишь связывало их с миром за стенами их темницы: забывая о своем собственном одиночестве, они поддерживали свой дух разговорами и мечтами о Бен-Гуре.
В этих мечтах он воссоединялся и с матерью, и с сестрой, поскольку был равно предан им обеим и равным образом радовался бы встрече с каждой из них.
Свивая и переплетая эту тонкую нить воспоминаний, они обретали силу продолжать существование.
Именно в этот момент мы и застали их, когда голос Гесия проник к ним в темницу, где они уже двенадцать часов страдали от голода и жажды.
Свет факелов окрасил темницу в дымно-красный цвет, и в этом свете явилась им свобода.
«Господь добр», – воскликнула вдова, имея в виду не то, что было, а то, что произошло сейчас.
Не может быть лучшей благодарности за сиюминутное благодеяние, чем забвение прошлого зла.
Трибун твердым шагом вошел в камеру; но тут из угла, в который забились обе женщины, до него донесся крик, исторгнутый чувством долга из груди старшей:
– Нечисты, нечисты!
Каких мук стоило матери исполнение этого долга!
Даже радость избавления не смогла заставить ее забыть о последствиях освобождения, которое было уже близко.
Прежняя счастливая жизнь стала для них навеки невозможной.
Если она приблизится к дворцу, который был ее домом, она должна будет остановиться у входа и прокричать:
«Нечиста, нечиста!»
Ее сын, о встрече с которым она грезила все эти годы, должен будет, встретив ее, держаться подальше.
Если же он, простерев руки, бросится к ней, чтобы обнять, она ради своей любви к нему должна будет ответить:
«Нечиста, нечиста!»
Да, о читатель, мужественная женщина отважно приняла свою судьбу, прокричав те слова, которыми ей теперь суждено приветствовать всех вокруг:
«Нечиста, нечиста!»
Трибун содрогнулся всем телом, услышав их, но не отступил ни на шаг.
– Кто вы? – спросил он.
– Две женщины, умирающие от голода и жажды.
И все же, – нашла в себе силы произнести мать, – не подходи к нам и не прикасайся к полу или стенам.
Мы нечисты, нечисты!
– Поведай мне о себе, женщина, – твое имя, когда вы были заключены сюда, кем и за что.
– Когда-то в городе Иерусалиме жил князь Бен-Гур, друг всех благородных римлян. Его дарил дружбой сам цезарь.
Я его вдова, а эта девушка со мной – его дочь.
Как я могу сказать тебе, за что нас сюда бросили, если этого не знаю? Думаю, только за то, что мы были богаты.
Валерий Грат может сказать тебе, кто был нашим врагом и когда началось наше заключение.
Я же не могу этого сделать.