Невысокие и темные дома, казалось, мрачно наблюдали за пришельцем. Двери были заперты, с крыш порой доносились женские голоса, поющие колыбельные детям.
Одиночество в родном городе, ночь, неясность цели его стремлений – все нагоняло на Бен-Гура тоску.
Все более и более грустнея, он приблизился к водоему, известному ныне как купальня Вифезда, в неподвижной воде которого отражалось раскинувшееся над городом небо.
Взглянув вверх, он увидел северную стену Антониевой башни, черную мрачную громаду, вздымающуюся в сумеречное серо-стальное небо.
Башня возносилась так высоко, казалась такой громадной, такой незыблемо покоящейся на своем основании, что он задумался о ее мощи.
Если там была заживо погребена его мать, что он сможет сделать для нее?
Голыми руками, разумеется, ничего.
Целая армия могла бы ломиться в ворота, обстреливая их из баллисты и колотя тараном, под веселый смех защитников башни.
Одна юго-восточная площадка для баллист казалась сравнимой по размерам с целым холмом.
Глядя на нее, он невольно подумал – Господь, последняя надежда слабых, порой слишком медлит применить свою силу!
Исполненный сомнений и дурных предчувствий, он свернул на улицу, начинающуюся от входа в башню, и медленно побрел по ней на запад.
Бен-Гур знал, что неподалеку от Вифезды был когда-то караван-сарай, и намеревался там остановиться на все время своего пребывания в городе; но сейчас он не мог преодолеть искушения взглянуть на свой родной дом.
Сердце властно вело его в ту сторону.
Древнее традиционное приветствие, которое донеслось до него от кучки случайных гуляк, прозвучало для его слуха сладостной песней.
В этот момент высокие облака на восточном небосклоне осветились последними лучами заходящего солнца, и в их серебристом свете стали видны здания на западе, ранее неразличимые – в основном высокие башни на Сионском холме, которые, казалось, плыли в воздухе над невидимой землей.
Он решительно направил шаги к отчему дому.
Некоторые из тех, кто читает эти строки, уже готовы предугадать его чувства.
Для этих читателей родной дом в их юные годы был оазисом счастья, вне зависимости от того, сколь давно это было, – именно от этого дома всегда начинали разматываться их воспоминания; этот райский уголок они покидали в слезах, уходя во взрослую жизнь, и в него они хотели бы вернуться, если это было бы возможно, снова став малыми детьми; обитель смеха и пения; с которой не могли сравниться любой или даже все их триумфы в последующей жизни.
У ворот на северной стене своего старого дома Бен-Гур остановился.
Воск, использованный римскими солдатами в качестве печатей, был все еще отчетливо виден, а наискосок створок была прибита доска с надписью:
«СОБСТВЕННОСТЬ ИМПЕРАТОРА».
Ни один человек не вошел и не вышел из ворот этого дома с того самого ужасного дня, когда Бен-Гур был разлучен с семьей.
Не постучать ли ему в ворота, как во время оно?
Это было бесполезно, он знал, но не мог устоять перед искушением.
Амра могла бы услышать его стук и выглянуть в одно из окон.
Взяв в руки камень, он поднялся на широкую каменную ступеньку и постучал три раза.
Ответом ему было только гулкое эхо.
Выждав несколько минут, он сделал еще одну попытку, на этот раз громче, чем в первый раз; потом снова, каждый раз делая паузу и прислушиваясь.
Но царившая в доме тишина словно насмехалась над ним.
Отступив на улицу, он всмотрелся в окна, но в них не было и признака жизни.
Парапет, которым была обнесена плоская крыша, четко вырисовывался на фоне еще слегка светлого неба; если бы кто-нибудь был там, Бен-Гур обязательно увидел бы его. Но никакого движения, однако, не наблюдалось.
От северной стороны дома он перешел к западной, где было четыре окна, в которые он долго и внимательно всматривался без какого-либо успеха.
Временами сердце его замирало от тщетной надежды, иногда его начинала бить дрожь от обуревавших его чувств.
Но Амры нигде не было видно – даже в образе бесплотного духа.
Отчаявшись вызвать ее, он обогнул дом и приблизился к его южному фасаду.
Здешние ворота тоже были опечатаны и несли на себе такую же надпись.
Мягкий свет августовской луны, поднявшейся над Масличной горой, высветил римские письмена на доске, прибитой к воротам. Он прочел их, и душа его наполнилась гневом.
Но все, что он мог сделать, это сорвать доску со створок ворот и бросить ее в кювет.
Затем он опустился на ступеньку и вознес молитву новому Царю, моля Его ускорить свой приход.
Когда чувства его успокоились, усталость после долгой дороги под жарким солнцем взяла свое. Он прилег на ступеньку и в конце концов уснул.
Две женщины, спускавшиеся по этой же улице по направлению от Антониевой башни, приблизились ко дворцу Гуров.
Они двигались с опаской, робкими шагами, часто останавливаясь, чтобы прислушаться.
Подойдя к углу дворца, одна из них произнесла полушепотом, обращаясь к другой:
– Вот он, Тирца!
И Тирца, бросив быстрый взгляд на дом, схватила руку матери и беззвучно зарыдала, уткнувшись лицом ей в плечо.
– Но пойдем же отсюда, дитя мое, потому что, – мать, помедлив, продолжала, справившись со своими чувствами, – потому что, когда рассветет, нас изгонят из городских ворот – и возврата нам не будет.
Тирца почти без чувств рухнула на камни мостовой.
– Ах да! – захлебываясь рыданиями, простонала она. – И я забыла.
Мне было показалось, что я пришла к себе домой.
Но ведь мы прокаженные; и у нас нет дома. Мы словно мертвые!