Спящий поражал своей строгой мужской красотой.
Его лоб и щеки были покрыты коричневым загаром пустыни; под короткими усами розовели губы чувственного рта и поблескивали белизной зубы; мягкая бородка не скрывала нежную округлость подбородка и начала шеи.
Сколь же прекрасен он был для исстрадавшегося материнского взора!
И как страстно мечтала она обнять своего давно не виденного сына, прижать его голову к своей груди и поцеловать его, как целовала его в далеком детстве!
Как только она смогла найти в себе силы удержаться от этого!
Силы эти, о читатель, дала ей любовь – ее материнская любовь, которая, если тебе дано это увидеть, именно этим и отличается от всякой другой любви: нежная к объекту любви, она может быть тиранична к самой себе, являя всю силу самопожертвования.
Мать опустилась на колени и, склонившись до земли, коснулась губами подошвы одной из его сандалий, желтой от уличной пыли, – и коснулась ее снова и снова, вкладывая в эти поцелуи всю свою душу.
Бен-Гур шевельнулся и разметался во сне.
Мать и дочь отшатнулись, но услышали, как он пробормотал в полусне:
– Мама!
Амра!
А где же…
Тирца беспокойно шевельнулась.
Мать уткнулась лицом в уличную пыль, чтобы заглушить рвущийся из груди стон.
Ее сын спрашивал о ней; он не забыл ее; даже во сне он думал о ней.
Разве этого не достаточно?
Мать кивнула головой Тирце. Женщины встали и, бросив на спящего еще один взгляд, словно навсегда запечатлевая его в своей памяти, рука об руку перешли на противоположную сторону улицы.
Скрывшись в тени глиняной стены, они остановились и опустились на колени, глядя на спящего, ожидая его пробуждения – ожидая сами не зная чего.
Никто не может назвать меру терпения женщины.
Вскоре около угла дома появилась еще одна женская фигура.
Неразличимые в тени женщины видели ее в лунном свете; небольшая фигурка, согнутая годами, темнокожая, седовласая, опрятно одетая в изношенные одежды служанки, несла в руках корзину, полную овощей.
Увидев спящего на ступеньках человека, женщина остановилась; затем, словно приняв решение, снова двинулась вперед и, осторожно ступая, приблизилась к спящему.
Обойдя его, она подошла к воротам, тихонько отодвинула щеколду калитки и просунула руку в образовавшуюся щель.
Одна из широких створок ворот бесшумно повернулась на левой петле.
Женщина протолкнула корзину внутрь и уже готова была сама последовать за ней, однако скорее всего из любопытства помедлила, чтобы бросить взгляд на спящего незнакомца.
Скрывающиеся в тени на другой стороне улицы женщины услышали приглушенное восклицание и увидели, как женщина протерла глаза, словно не веря им, затем склонилась, всплеснула руками, оглянулась по сторонам, и, не спуская взгляда со спящего, взяла его откинутую в сторону руку и любовно поцеловала ее – как то желали сделать стоящие в тени женщины, но не посмели.
Разбуженный этим движением Бен-Гур инстинктивно отдернул руку, и его взгляд встретился со взглядом смотрящей на него женщины.
– Амра!
О Амра, неужели это ты? – произнес он.
Доброе создание ничего не ответило словами, но припало к его груди, рыдая от радости.
Он осторожно развел стиснутые у него на шее руки и, приподняв за подбородок ее лицо, мокрое от слез, поцеловал ее с не меньшей радостью, чем она.
И тут же стоящие через улицу услышали его вопрос:
– Мама… Тирца… О Амра, скажи мне, что с ними?
Говори, говори, молю тебя!
В ответ Амра только снова зарыдала в голос.
– Ты видела их, Амра.
Ты знаешь, где они; скажи же мне, что они в доме.
Тирца было подалась вперед, но мать, угадав ее намерения, крепко схватила ее за руку и прошептала:
– Не смей – ни за что в жизни.
Мы нечисты, нечисты!
Ее любовь была тиранической.
Хотя сердце разрывалось от желания дать знать о себе, их сын и брат не должен был знать, что с ними случилось. И она победила.
Тем временем Амра, не в силах справиться с собой, продолжала рыдать.
– Ты хотела войти? – спросил он, увидев приоткрытую створку ворот. – Тогда войдем.
Я хочу войти с тобой.
Произнеся это, он поднялся со ступеньки, на которой спал.
– Римляне – да будут они прокляты их богами! – просто лгут.
Этот дом принадлежит мне.
Вставай, Амра, и давай войдем.
Через минуту они уже скрылись из виду, оставив женщин с горечью смотреть на закрывшиеся ворота – те ворота, войти в которые им уже было не суждено.