– А ты тот самый Балтазар, мудрый египтянин, чьи речи о чудесных вещах, которые произойдут в самом ближайшем будущем, имеют самое прямое отношение к моему пребыванию в этих местах.
Что же привело вас сюда?
– Никто не бывает одинок там, где пребывает Господь, – а Господь пребывает повсюду, – внушительно произнес Балтазар. – Что же до твоего вопроса, то неподалеку отсюда шествует караван, направляющийся в Александрию, а поскольку на своем пути он должен миновать Иерусалим, то я счел за лучшее примкнуть к нему, чтобы добраться до Святого Города.
Нынешним же утром, раздосадованные его медленным шагом – а медлен он потому, что вместе с караваном следует римская когорта, – мы выступили в путь раньше их и порядком их обогнали.
Что же до возможных разбойников на нашем пути, то я их не боюсь, поскольку имею при себе грамоту шейха Илдерима; от хищных же зверей самой надежной защитой служит нам Господь. Бен-Гур склонил голову, соглашаясь с ним.
– Однако, – сказала Айрас с улыбкой, глядя на юношу, глаза которого несколько раз останавливались на ее лице даже во время разговора с Балтазаром, – мы тем не менее голодны и страдаем от жажды.
И если ты и в самом деле тот Бен-Гур, о котором говорил мой отец и которого я тоже имела счастье и удовольствие знать, ты, я уверена, почтешь за доброе дело показать нам тропинку к какому-нибудь источнику, чтобы мы могли запить холодной водой наш завтрак в этой пустыне.
Бен-Гур поспешил ей ответить:
– Прекрасная египтянка, я вполне тебе сочувствую.
Если ты потерпишь еще немного, мы найдем тот источник, о котором ты говоришь, и я обещаю тебе, что воды его будут столь же сладки и прохладны, как и воды гораздо более знаменитой Касталии.
Так поспешим же направиться к ним.
– Я благодарю тебя со всем пылом жаждущего, – склонила голову египтянка. – И надеюсь, что ты разделишь с нами хлеб, испеченный в городских печах, и масло, приготовленное на покрытых росой пастбищах неподалеку от Дамаска.
– Польщен вашей щедростью.
Но поспешим отправиться в путь.
С этими словами Бен-Гур тронул коня и вместе со своим проводником занял место во главе. Одним из неудобств путешествия с верблюдами была необходимость поддерживать разговоры в подобном выспреннем тоне.
Вскоре перед путешественниками открылась узкая лощина, спустившись в которую проводник принял несколько вправо.
Почва под ногами была влажной от недавних дождей.
Вскоре лощина расширилась, но стены ее стали почти отвесными скалами, в которых вода, стекая, проделала заметные промоины.
Наконец, через узкий проход в скалах, путники проникли в узкую долину. Прелестная для взгляда, неожиданно сменившая желтую, монотонную, без единого зеленого пятнышка пустыню, долина была подобна только что возникшему раю.
Русла ручейков вились здесь и там, окаймляя зеленые лужайки и питая многочисленные кустарники.
Олеандровые кусты наполняли воздух долины благоуханием своих бутонов.
Громадная пальма возвышалась в царственном одиночестве.
По скальным склонам, окаймляющим долину, вились виноградные лозы. Слева от входа в долину раскинулась роща шелковиц и доносилось журчание источника, к которому и стремились путники.
Туда и повел их проводник. Сильная струя била из расселины в скале, которую чья-то искусная рука расширила и придала ей форму арочного грота.
Над входом в грот было выбито в граните слово «Бог» на иврите.
Неведомый мастер явно жил здесь долго, пил из этого источника и в долговечной форме воздал свою благодарность этому творению природы.
Излившись из арки, струя воды журчала по слою дерна, покрытому ярко-зеленым мхом, потом падала в небольшой водоем. Из водоема вытекал уже ручей, который, сделав несколько поворотов в поросших густой травой берегах и напитав корни шелковиц, еще через несколько футов бесследно исчезал в ненасытном песке.
На берегах водоема можно было рассмотреть несколько узких звериных тропок, но сами берега были покрыты нетронутой травой. Тщательно осмотрев ее в поисках следов, проводник объявил, что здесь нужно расположиться на отдых, не опасаясь появления людей.
Кони были тут же расседланы, эфиоп помог Балтазару и Айрас сойти с опустившегося на колени верблюда. Почтенный старец, едва ступив на зеленую траву, сразу же обернулся лицом к востоку, сложил руки на груди и вознес молитву Небесам.
– Дай же мне чашу, – нетерпеливым тоном произнесла Айрас.
Из палатки на спине верблюда раб извлек хрустальную чашу. Девушка сказала Бен-Гуру:
– Я буду служить тебе у источника.
Вместе они подошли к водоему.
Он хотел было нагнуться и зачерпнуть ей чашей воды, но девушка отрицательно покачала головой, опустилась на колени, наполнила чашу водой от падающей в водоем струи и протянула ее юноше, предлагая первым утолить жажду.
– Нет, – возразил он, ласково отводя в сторону грациозную руку и видя перед собой только бездонные глаза под арками высоко вздернутых бровей, – нет, молю тебя, позволь мне служить тебе.
Но девушка снова отрицательно покачала головой.
– На моей родине, о сын Гура, говорят: «Лучше быть слугой у любимца Фортуны, чем кравчим при царском столе».
– «Любимца Фортуны»? – переспросил он.
В тоне его голоса и в выражении лица были удивление и вопрос. Заметив это, она произнесла:
– Боги посылают нам успех как знак того, что они на нашей стороне.
Разве ты не выиграл в цирке?
Щеки юноши порозовели.
– Это был один знак.
Затем был явлен и другой.
В поединке на мечах ты превзошел римлянина.
Румянец на щеках юноши стал еще гуще – не столько от упоминания его побед, но от осознания того, что она следила за перипетиями его судьбы.
Но вслед за удовольствием пришло и сомнение.
Его единоборство с центурионом, как он знал, стало широко известно на Востоке, но имя победителя знали немногие – Маллух, Илдерим и Симонидис.
Неужели кто-то из них поделился известной ему тайной с этой женщиной?
Смущение проявилось на его лице. Видя это, она поднялась с колен и произнесла, держа чашу над водоемом: