– О боги Египта!
Я возношу благодарность обретенному герою – благодарность за то, что падшие от его руки во дворце Айдерне люди были не моими соотечественниками.
И в честь этого, о святые боги, я испиваю эту влагу.
Плеснув часть содержимого чаши в водоем, она выпила остальное.
Опустив хрусталь от своих губ, она улыбнулась юноше.
– О сын Гура, разве может храбрец так просто уступать женщине?
Возьми же теперь эту чашу и покажи, что ты сможешь найти в ней столь же счастливые слова для меня.
Он взял чашу из ее рук и, нагнувшись, наполнил ее.
– У сына Израиля нет богов, которым он мог бы принести возлияние, – сказал он, окуная чашу в воду и болтая там ею, чтобы скрыть свое изумление, еще более сильное, чем прежде.
Что еще эта египтянка знает о нем?
Неужели она посвящена в их отношения с Симонидисом?
А с Илдеримом – знает ли она и об этом?
Юноша был охвачен сомнением.
Кто-то выдал все его тайны, а это было достаточно серьезно.
И кроме этого, он направлялся в Иерусалим, в то место, где подобная информация, стань она достоянием его врагов, могла бы превратиться в смертельную опасность для него самого, его соратников и их общего дела.
Но была ли девушка в стане его врагов?
Хорошо нам – читая эти строки, мы можем выстраивать цепочку рассуждений. Юноше же приходилось принимать решения едва ли не мгновенно.
Как следует охладив чашу под струей текущей воды, он наполнил ее и выпрямился, говоря с хорошо разыгранным бесстрастием:
– Совершенно искренне, будь я египтянином, греком или римлянином, я хотел бы сказать следующее. – И он вознес ввысь кубок при этих словах. – О благие боги!
Я благодарен вам за то, что вы, наполнив мир злом и страданиями, все же оставили ему очарование красоты и утешение любви. И я пью за ту, кто лучшим образом воплощает в себе все это, – за Айрас, прекраснейшую из дочерей Нила!
Нежная рука мягко легла ему на плечо.
– Ты нарушил закон.
Боги, за которых ты пил, – это ложные боги.
Почему бы мне не пожаловаться на тебя раввинам?
– О! – смеясь, ответил он. – Рассказать об этом – такая мелочь для того, кто знает обо мне гораздо более важное.
– Я пойду дальше – вплоть до маленькой еврейки, которая растит розы в доме одного богатого купца в Антиохии.
Перед раввинами я обвиню тебя в нераскаянности, а перед ней…
– Ну а перед ней?
– Я просто повторю ей сказанное тобой с чашей в руках, когда ты призывал богов в свидетели.
Несколько секунд он не шевелился, словно ожидая, не скажет ли египтянка что-то еще.
Перед его внутренним взором предстала Есфирь – рядом со своим отцом, слушающая сообщения, отправленные им, а порой и читающая их отцу.
При ней он рассказывал Симонидису все, что произошло с ним во дворце Айдерне.
Она и Айрас были знакомы, хитроумной и разговорчивой египтянке ничего не стоило выведать все известное бесхитростной и любящей Есфири.
Симонидис бы не нарушил клятвы – как и Илдерим – даже не из соображений чести, но хотя бы потому, что последствия этого для них самих оказались бы еще серьезнее, чем для него, Бен-Гура.
Неужели именно Есфирь поведала все это египтянке?
Он не обвинял ее; но все же подозрение закралось в его душу. Подозрение же, как нам известно, для души то же, что бурьян в поле – чем меньше обращаешь на него внимание, тем быстрее он растет.
Не успел он ничего ответить на упоминание о маленькой еврейке, как к водоему приблизился Балтазар.
– Мы весьма обязаны тебе, сын Гура, – в своей обычной серьезной манере произнес он. – Эта долина на редкость прекрасна; ее трава, деревья и тень – все манит нас остаться и отдохнуть здесь. А этот источник искрится подобно бриллиантам, и голос его мне напоминает голос любящего Бога.
Нет слов, чтобы достойно отблагодарить тебя за обретенное нами блаженство; поэтому просто раздели с нами наш хлеб.
– Позвольте мне сперва услужить вам.
С этими словами Бен-Гур наполнил кубок и протянул его Балтазару, возведшему очи горе в немой молитве.
Эфиоп уже расстилал чистый холст. Омыв руки и осушив их, все трое расположились, скрестив ноги по-восточному, под тем же самым навесом, под которым многие годы назад сидели и трое мудрецов, встретившихся в пустыне.
И с таким же аппетитом они воздали должное яствам, которые слуга достал из переметных сум на спине верблюда.
Глава 3 Жизнь души
Навес был уютно раскинут в тени большого дерева, слух сидящих под ним ласкало журчание ручья.
Над их головами в недвижимом воздухе застыли широкие зеленые листья; сквозь утреннюю дымку просвечивали стройные побеги камыша; порой в тень навеса залетала, гудя, возвращающаяся домой пчела; да еще тишину утра нарушала иногда пробегающая мимо куропатка, свистом подзывающая своих птенцов.
Покой укромной долины, прохлада воздуха, красота раскинувшегося вокруг сада, блаженная тишина – все это, похоже, повлияло на расположение духа египтянина. Его голос, жесты, все поведение стали необычно кроткими; и часто, когда он опускал долу взгляд своих глаз, наблюдая украдкой за Бен-Гуром, разговаривающим с Айрас, взгляд этот был полон сострадания.
– Когда мы догнали тебя, сын Гура, – спросил он, покончив с едой, – лицо твое, как мне кажется, было тоже обращено к Иерусалиму.
Не сочти меня назойливым, но мог бы я спросить, не туда ли ты направлялся?
– Я направляюсь именно в Святой Город.