– Мне надо бы побыстрее очутиться там. Могу ли я спросить тебя – имеется ли более короткий путь туда, кроме как через Раббат-Аммон?
– Более трудный, но и более короткий путь лежит через Гиресу и Раббат-Гилеад.
Именно им я и собираюсь следовать.
– Я в нетерпении, – сказал Балтазар. – Недавно мне был сон – или, скорее, видение, повторившееся несколько раз.
Некий голос – и ничего больше – произнес, обращаясь ко мне: «Поспеши – поднимайся!
Тот, Кого ты ждал так долго, уже близок».
– Ты хочешь сказать – Тот, Кто должен стать Царем Иудейским? – спросил Бен-Гур, в изумлении уставившись на старца.
– Именно так.
– Значит, ты ничего про Него не слышал?
– Ничего, кроме того, что мне сказал голос во сне.
– Тогда тебе следует узнать вести, которые столь же обрадуют тебя, как они обрадовали меня.
Из складок своей одежды Бен-Гур извлек письмо, полученное им от Маллуха.
Рука египтянина, принявшая этот клочок бумаги, заметно дрожала.
Он прочел письмо вслух, и по мере чтения дрожь руки и в его голосе усиливалась. От волнения на шее старца вздулись вены.
Закончив читать, он вознес горе повлажневшие глаза в немом благодарении и не задал ни единого вопроса, ибо ни на мгновение не усомнился.
– Ты всю жизнь был очень добр ко мне, о Боже, – произнес он. – Так позволь же мне, молю Тебя, снова узреть Спасителя и поклониться Ему, и Твой слуга будет готов упокоиться в мире.
Слова, поведение, сама личность этого кроткого богомольца пронзили сердце Бен-Гура новым, еще неизведанным чувством.
Никогда еще присутствие Божие не ощущалось им столь реально и близко. Казалось, Господь склонился над ними или сел рядом – как близкий друг, которого без всяких церемоний можно попросить обо всем; как любящий отец, для которого все дети равно любимы; отец, одинаково любящий как евреев, так и неевреев; как небесный отец, которому не нужны ни посредники, ни раввины, ни жрецы и ни теологи.
Мысль о том, что именно такой Господь и может ниспослать человечеству Спасителя, а не Царя, пришла в голову Бен-Гуру не как озарение, но как нечто настолько очевидное, что он смог даже осознать как насущную необходимость такого дара, так и соответствие его с природой такого божества.
Поэтому он и не смог удержаться от вопроса:
– Теперь, когда Он является нам, о Балтазар, ты по-прежнему думаешь, что Он грядет нашим Спасителем, а не Царем?
Балтазар поднял на юношу взгляд, столь же пристальный, сколь и нежный.
– Как мне понять тебя? – вопросом на вопрос ответил он. – Тот Дух, который был звездой, что вела меня в былые годы, не являлся мне с тех самых пор, когда я встретил тебя в шатре нашего доброго шейха. Я, так сказать, не видел и не слышал его так, как ранее.
Но я верю, что глас, который был мне в моем сне, это он; что до остального, то я не могу и не хочу гадать.
– Я напомню о разнице между нами, – почтительно произнес Бен-Гур. – Ты склонялся к мнению, что он должен стать царем, но не таким, как Цезарь; ты считал, что его суверенность будет духовной, не от мира сего.
– О да, – склонил голову египтянин, подтверждая слова юноши, – и я и сейчас того же мнения.
Я вижу несходство в нашей вере.
Ты готов встретить царя людей, а я – Спасителя Душ.
Он замолчал, и на лице его появилось выражение, которое бывает у людей, пытающихся, уйдя в себя, распутать пришедшую им в голову мысль, которая либо слишком высока для мгновенного понимания, либо чересчур сложна для простого ее выражения.
– Но все же я попытаюсь объяснить тебе, о сын Гура, – наконец заговорил он, – и надеюсь, ты сможешь понять суть моей веры. Возможно, ты, увидев, что царство духа, которое, как я жду, Он воздвигнет, может быть куда как великолепнее в любом смысле всего величия цезаря, лучше поймешь причину моего интереса, который я проявляю к той загадочной личности, которую мы направляемся приветствовать.
Я не могу сказать, когда появилась идея Души, присущей каждому из живущих.
Скорее всего первые на свете родители вынесли ее с собой из того сада, в котором они первоначально обитали.
Мы все знаем тем не менее, что идея эта всегда обитала в глубинах нашего сознания.
Некоторые люди отвращались от этой идеи, порой она притуплялась и блекла; в другие периоды истории погребалась под сомнениями; но в своей великой доброте Господь время от времени все слал и слал нам могучие умы, которые снова и снова в своих учениях возрождали ее для веры и надежды.
Почему же в каждом из живущих должна существовать Душа?
Смотри, о сын Гура, – на один момент прими необходимость существования такой сущности.
Лечь и умереть и не существовать больше – во веки веков, – не было еще такого момента, когда бы человек пожелал для себя такого конца. И не существовало человека, который бы не желал для себя чего-то лучшего.
Все памятники, воздвигнутые народами земли, есть не что другое, как протесты против небытия после смерти. То же самое статуи и надписи; да и сама история, по существу, является именно этим.
Величайший из наших египетских царей повелел высечь свою статую, обтесав скалу прочнейшего гранита.
Изо дня в день он приезжал в колеснице, окруженный свитой, посмотреть, как идет работа. Когда же она была закончена, то взорам всех предстала статуя столь грандиозная и столь прочная, что второй такой не существовало. Она во всем была похожа на него, верно передавая даже выражение его лица.
Разве теперь мы не можем представить себе его, говорящего в минуту гордости: «Пусть приходит смерть, для меня есть еще и жизнь после смерти!»
Его мечта исполнилась.
Статуя существует до сих пор.
Но что представляет собой эта жизнь после смерти, которую он себе обеспечил?
Всего лишь воспоминание людей – слава столь же невесомая, как лунный свет, упавший на склон этой скалы: рассказ, воплощенный в камне, – и ничего более.
Между прочим, что еще осталось от этого царя?
Набальзамированное тело, покоящееся в царственной гробнице, которая некогда принадлежала ему, – между прочим, куда менее похожее на него живого, чем высящаяся в пустыне статуя.
Но где, о сын Гура, где же сам царь?
Растворился ли он в небытие?
Две тысячи лет прошло с тех пор, как он был живым человеком из плоти и крови, подобным нам с тобой.