Стал ли его последний вздох концом жизни этого человека?
Согласиться с этим значило бы обвинить Господа. Так уж лучше нам принять уготованный им куда более привлекательный план существования для нас жизни после смерти – настоящей жизни, хочу я сказать, не только в памяти смертных; но жизни с приходами и уходами, с ощущениями, с познаниями, с возможностями – словом, во всех ее проявлениях; жизни вечной во времени, хотя, может быть, с некоторыми изменениями в положении.
Ты спросишь, в чем же состоит Божественный план?
Это дар Души каждому из нас при рождении, вкупе с этим простым законом – нет другого бессмертия, кроме как бессмертия Души.
В этом законе видна необходимость того, о чем я говорю.
А теперь отрешимся от необходимости.
Посмотрим, насколько приятнее думать, что в каждом из нас есть Душа.
Прежде всего это лишает смерть того ужаса, при котором умирание является залогом изменений к лучшему, а погребение – посевом семян, из которых взойдет новая жизнь.
Затем… взгляните на меня, такого, как я есть, – слабого, усталого, старого, немощного телом, некрасивого; взгляните на мое морщинистое лицо, подумайте об изменяющих мне чувствах, прислушайтесь к моему скрипучему голосу.
Ах! Какое счастье для меня содержится в обещании того, что, когда разверзнется гробница, предо мной откроются невидимые ныне взору врата вселенной, которая является дворцом Господа, и во врата эти войдет освобожденная от уз плоти моя бессмертная Душа!
Как бы я хотел выразить весь тот восторг, который содержит в себе эта грядущая жизнь!
Не говори, что я ничего не знаю о ней.
Того немногого, что я знаю, уж вполне достаточно для меня – бытие Души предполагает условия Божественного превосходства.
В таком бытие нет грязи, оно чище воздуха горных вершин, неощутимее света, лишено всего ненужного, как самая чистая эссенция. Это жизнь в своей абсолютной чистоте.
Что же теперь, о сын Гура?
Зная столь многое, буду ли я спорить с собой или тобой о несущественном – о форме моей Души?
Или о том, где она пребывает?
Или о том, что она ест и пьет?
Нет.
Гораздо более достойно положиться здесь на свою веру в Господа.
Вся красота этого мира есть творение его рук, и она свидетельствует о совершенности его вкуса; он творец всех форм; он придает совершенную форму цветку лилии; он окрашивает в чудные цвета розу и дает чистоту капле росы; он слагает музыку природы. В миру он организует нас для нашей земной жизни и определяет ее условия, и они таковы, что, доверчивый как малый ребенок, я оставляю ему и организацию моей Души, как и всех условий жизни после смерти.
Я знаю, что он любит меня.
Старик замолк и отпил глоток воды. Рука его, подносившая чашу к губам, дрожала. Бен-Гур и Айрас, которым передались его чувства, молчали.
Молодой человек испытал нечто вроде просветления.
Ему ясно, как никогда ранее, предстало, что царство духа может быть куда более важным и нужным для людей, чем любое земное царство; Спаситель же и в самом деле окажется в гораздо большей степени Божьим даром, чем величайший из царей.
– А теперь я бы мог спросить тебя, – продолжал Балтазар, – не следует ли предпочесть нашей земной жизни, такой краткой и полной невзгод, великолепную и вечную жизнь, уготованную для Души?
Но попробуй задаться вопросом и обдумай его для себя в такой формулировке: допустив, что обе эти жизни равно исполнены счастья, не привлекательнее ли порой один час, чем целый год?
Обдумав вопрос таким образом, сын Гура, ты осознаешь значение факта, который я теперь представлю тебе, ибо для меня он удивительнее всех событий и по своему воздействию самый печальный: сама идея о жизни Души почти изгнана из нашего мира.
Порой можно найти философов, которые говорят с тобой о Душе, сводя ее к принципу; но поскольку философы ничего не принимают на веру, они не заходят так далеко, чтобы допустить Душу как сущность, и именно поэтому их цели покрыты для них мраком.
Все живое имеет сознание, соизмеримое с его желаниями.
Тебя ни о чем не заставляет задуматься то обстоятельство, что в полном объеме способностью размышлять о будущем наделен только человек?
Я понимаю это так: этим знаком Господь дает нам возможность познать, что мы созданы им для другой и лучшей жизни; это существо – человек – воистину в высочайшей степени необходимо для нашего мира.
Но, увы, народы не желают понимать этого!
Они живут одним днем, словно настоящее воплощает в себе абсолютно все, и твердят: «После смерти уже ничего не будет; а если даже что-то там и есть, то, поскольку мы об этом ничего не знаем, то нечего об этом и думать».
Поэтому, когда смерть призывает их к себе, они не могут насладиться великолепием жизни после смерти, поскольку не соответствуют ей.
Я бы сказал так: высшее наслаждение, доступное человеку, есть вечная жизнь в обществе Господа.
Увы, сын Гура, но я должен сказать, что в этом обществе вон тот дремлющий верблюд ничем не хуже святейших жрецов нынешнего дня, служащих у высочайших алтарей самых великолепных храмов.
Так много людей привязаны к этой низкой земной жизни!
Они почти забыли, что за ней должна прийти другая жизнь!
Что касается меня, то говорю вам совершенно откровенно – я бы не променял одного часа жизни Души на тысячу лет жизни человека.
После этих слов египтянин словно отрешился от окружающих его людей и погрузился в задумчивость.
– В этой жизни свои проблемы, – молвил он, – и есть люди, которые тратят все свое время, пытаясь решить их. Но что эти проблемы по сравнению с теми, которые ждут их потом?
Что они по сравнению с познанием Бога?
Не свиток с перечнем тайн, но сами тайны раскрылись бы передо мною в этот час; даже самые сокровенные и ужасные – те, о которых мы ныне даже боимся задумываться, – которые кладут берегами предел пустоте, освещают собой темноту и из ничего создают вселенную.
Все пределы стали бы для меня доступными.
Я бы исполнился божественным знанием; узрел бы всю славу мира; познал бы вкус всех наслаждений и наслаждался бы ими всю жизнь.
А когда бы наступил конец этого часа и Господь в своей неизреченной милости сказал бы мне: «Ты будешь служить мне вечно», то исполнились бы мои самые сокровенные желания и все удовольствия прошлой жизни показались бы мне тихим звоном далеких колоколов.
Балтазар замолк, словно приходя в себя от наплыва нахлынувших на него чувств, а Бен-Гура вдруг посетило ощущение, что сама Душа в этот момент заговорила о себе.
– Молю простить меня, сын Гура, – с поклоном продолжал почтенный старец. – Я хотел передать тебе жизнь Души, ее условия, ее восторги и великолепие.
И сладость этих дум заставила меня быть многословным.