– Да, от… нашего хозяина.
Хотя она произнесла эти слова дрогнувшим голосом, но не опустила глаз под его испытующим взглядом.
Старик медленно опустил голову.
– Ты любишь его, Есфирь? – негромко спросил он.
– Да, – ответила она.
– Ты хорошо подумала над тем, что ты делаешь?
– Я пыталась думать о нем, отец, только как о хозяине, которому я принадлежу по закону.
Это было достаточно трудно.
– Ты во всем напоминаешь свою мать, – прошептал он, погружаясь в воспоминания, из которых она вывела его, зашуршав разворачиваемой бумагой. – Да простит мне Господь, но… но твоя любовь могла бы быть не напрасно послана тебе, держи я крепко в руках все то, что имел, как я и намеревался это сделать – такую силу имеют эти деньги!
– Мне было бы гораздо хуже, если бы ты поступил так, – он бы не удостоил меня ни взглядом, а ты не сохранил бы чести.
Так мне читать?
– Погоди минуту, – остановил ее отец. – Позволь ради тебя самой предостеречь тебя.
Если тебе сообщу об этом я, то тебе будет легче пережить.
Его сердце, Есфирь, уже занято.
– Я знаю это, – спокойно произнесла она.
– Египтянка оплела его своей сетью, – продолжал старик. – Коварство ее народа вкупе с ее красотой помогают ей; но в ней нет, опять-таки как в ее народе, доброго сердца.
Дочь, которая презирает своего отца, принесет своему мужу только горе.
– Презирает?
Симонидис продолжал:
– Балтазар мудрый человек, на редкость мудрый для нееврея, и мудрость эту дала ему его вера. Но она смеется над этим.
Вчера я услышал, как она произнесла, говоря о нем: «Безрассудство юности вполне простительно; в пожилом же человеке нет ничего замечательного, кроме мудрости, и, если бы это до них дошло, они сами предпочли бы умереть».
Жестокая речь, вполне достойная римлян.
Я принял это на свой счет, зная, что немощность ее отца не минует и меня – она уже не за горами.
Но ты, Есфирь, никогда бы не сказала обо мне: «Было бы лучше, чтобы он умер».
Нет, твоя мать была истинной дочерью Иудеи.
Со слезами на глазах девушка поцеловала отца и сказала:
– А я истинная дочь своей матери.
– Да, а также и моя дочь – моя дочь, которая значит для меня то же, что Храм для Соломона.
Немного помолчав, он положил руку ей на плечо и подвел итог:
– Когда он возьмет египтянку в жены, Есфирь, он будет вспоминать о тебе с сожалением и раскаянием; потому что в конце концов он очнется от ее чар и обнаружит, что стал всего лишь прислужником ее дурных амбиций.
В центре всех ее мечтаний находится Рим.
Он для нее – сын дуумвира Аррия, но не сын Гура, одного из правителей Иерусалима.
Есфирь даже не попыталась скрыть тот эффект, который произвели на нее эти слова.
– Спаси его, отец!
Еще не поздно! – умоляюще произнесла она.
Он ответил с неопределенной улыбкой на лице:
– Можно спасти утопающего; но не влюбленного мужчину.
– Но ты имеешь на него влияние.
Он один в целом мире.
Покажи опасность, которая его подстерегает.
Открой ему глаза на то, что представляет собой эта женщина.
– Таким образом я мог бы спасти его от нее.
Но приведет ли это его к тебе, Есфирь?
Нет, – ответил он сам себе, нахмурив брови. – Я всего лишь раб, какими были и мои отцы в нескольких поколениях; я не могу сказать ему: «Взгляни, о хозяин, на мою дочь!
Она куда прекраснее египтянки, да и любит тебя куда больше».
Я слишком много усвоил за те годы, когда был свободен и правил людьми и делами.
Такие слова замрут у меня на языке.
Камни вон на том холме перевернутся от стыда, если я их произнесу.
Нет, Есфирь, я бы скорее предпочел лечь в могилу, где спит твоя мать!
Лицо Есфири горело ярким румянцем.