– Я вовсе не хотела бы, отец, чтобы ты сказал ему все это.
Я беспокоилась только о нем одном – хотела счастья для него, не для себя.
Поскольку я осмелилась полюбить его, я должна быть достойной его уважения; только так я могу объяснить свое поведение.
А теперь позволь мне прочитать письмо.
– Да, читай.
Она облегченно стала читать, торопясь поскорее уйти от неприятной темы.
«Нисан, 8-го дня.
«На дороге из Галилеи в Иерусалим.
Назаретянин тоже в пути.
Вместе с ним, не ставя его в известность, идет полный легион моих людей.
Некоторое время спустя за ними последует второй легион.
Многолюдство на празднике Песах скроет их.
Отправляясь в путь, он сказал: «Мы пойдем в Иерусалим, и да свершится все, написанное пророками относительно меня».
Мы уже больше не можем ждать.
Пишу в спешке.
Мир да пребудет с тобой, Симонидис.
Бен-Гур».
Дочитав до конца, Есфирь вернула письмо отцу, чувствуя комок в горле.
В послании не было ни словечка для нее, даже ни намека на приветствие или добрые пожелания.
Впервые в жизни она испытала болезненный укол ревности.
– Восьмой день, – задумчиво пробормотал Симонидис, – восьмой день; а сегодня, Есфирь, сегодня уже…
– Девятый, – кратко ответила она.
– Тогда, возможно, они сейчас уже в Вифинии.
– И тогда, возможно, уже вечером они будут здесь, – просияла девушка, сразу забыв все огорчения.
– Может быть, может быть!
Завтра праздник Опресноков, и он, возможно, захочет отметить его; возможно, этого же захочет и Назаретянин, и тогда мы увидим его – увидим их вместе, Есфирь.
Тут появились слуги, принесшие вино и воду.
Есфирь принялась потчевать отца и, когда она была поглощена этим занятием, на крыше дворца появилась Айрас.
Никогда еще египтянка не казалась еврейке столь прекрасной, как в этот раз.
Ее одеяние из полупрозрачной ткани, казалось, окутывало фигуру девушки облаком тумана. На ее лбу, шее и руках отливали темной желтизной тяжелые золотые украшения, столь любимые ее народом.
Вся внешность ее взывала к наслаждению.
Она двигалась плавными шагами, исполненная уверенности в себе, хотя и без жеманства.
При взгляде на нее Есфирь вздрогнула и плотнее прижалась к своему отцу.
– Мир вам, Симонидис, и тебе, прекрасная Есфирь, – приветствовала их египтянка, склоняя голову. – Вы напоминаете мне, добрый наш хозяин, – да не сочтите мои слова оскорблением – вы напоминаете мне персидских жрецов, которые на склоне дня поднимаются на вершины своих храмов, чтобы молитвой проводить заходящее солнце.
Если есть в вашем культе нечто такое, что вам неизвестно, то позвольте мне позвать отца.
Он из рода магов.
– Прекрасная египтянка, – ответил ей купец, кивая головой с тяжеловесной вежливостью, – твой отец добрый человек и не воспримет как оскорбление, если я скажу тебе, что считаю его персидскую веру самой низшей степенью его мудрости.
Губы Айрас дрогнули в легкой насмешке.
– Если рассуждать философски, подобно вам, – сказала она, – то низшая степень всегда предполагает наличие более высокой.
Позвольте же мне спросить вас, что в вашем понимании является высшей степенью того редкого качества, которое вы великодушно признаете в нем?
Симонидис резко повернулся к ней:
– Истинная мудрость всегда стремится к Богу; высшая мудрость есть познание Бога; и никто из знакомых мне людей не обладает ею в такой высокой мере и не являет этого в своих словах и делах, как Балтазар.
И в знак окончания спора на эту тему он поднес чашу к губам и выпил.
Несколько раздраженная таким ответом, египтянка повернулась к Есфири:
– Человеку, имеющему товаров на складах на многие миллионы и целый флот на волнах моря, не могут быть интересны разговоры простых женщин вроде нас.
Вон у той стены мы сможем поговорить.
Женщины подошли к парапету и остановились почти у того места, где несколько лет назад Бен-Гур уронил обломок плитки на голову Грата.
– Ты никогда не была в Риме? – начала Айрас, играя одним из браслетов.
– Не была, – потупив глаза, ответила Есфирь.
– И не хочешь побывать там?