Он бы был удовлетворен, получив шесть талантов; но я говорю тебе, что к шести талантам ты должен добавить еще двадцать – двадцать, ты слышишь?
Тебе придется заплатить за все то время, которое я провела с тобой, лишая себя общения с ним.
Торговец, живущий в этом доме, хранит твои деньги.
Если завтра к полудню он не получит от тебя распоряжения передать Мессале двадцать шесть талантов – запомни эту сумму, – тебе придется объясняться с Сеяном.
Подумай об этом и – прощай!
Повернувшись, она направилась было к двери, но теперь уже он преградил ей путь.
– Древний Египет живет в тебе, – сказал он. – Увидишь ли ты Мессалу завтра или позже, здесь или в Риме, передай ему мои слова.
Скажи ему, что я вернул себе деньги, в том числе и шесть талантов, которые он забрал у меня, похитив состояние моего отца.
Скажи ему, что я выжил на галерах, на которые он отправил меня, и у меня прибывает сил при мысли о его бедности и бесчестье.
Скажи ему – я считаю его увечье, нанесенное моими руками, проклятием Господа Бога Израиля ему, более страшным, чем смерть, и куда более заслуженным за его преступления против беззащитных.
Скажи ему, что мои мать и сестра, которых он отправил в камеру Антониевой башни, чтобы они умерли там от проказы, живы и здоровы, излеченные силой того самого Назаретянина, которого ты так презираешь.
Скажи ему, что, к моему полному счастью, они воссоединились со мной и окружили меня своей любовью, купаясь в которой я позабуду ту грязную страсть, которую ты пыталась внушить к себе.
Скажи ему – хотя это я говорю также и для тебя, коварное существо, – скажи ему, что, когда Сеян придет грабить меня, он не найдет ничего; что все наследство дуумвира, в том числе вилла в Мизенах, уже продано, а деньги эти, как и выручка от продаж, уже странствуют по рынкам всего света в виде векселей, на которые он не сможет наложить свои лапы. Скажи ему, что этот дом, а также товары, суда и караваны, которые трудами Симонидиса приносят такой невероятный доход, пребывают под охраной императорской гвардии.
Скажи еще ему, что даже если бы это было и не так и деньги и собственность были бы при мне, то он все равно не получил бы малейшей части их: у меня был бы еще один выход – передать их в качестве дара цезарю. Все это, о Египет, я вынес из атриев великой столицы.
И еще скажи ему, что, несмотря на все свое презрение к нему, я не посылаю ему словесных проклятий, но, как лучшее выражение моей неумирающей ненависти, я посылаю ему ту, которая станет для него олицетворением всех моих проклятий – когда он будет смотреть на тебя, передающую ему мое послание, его римская проницательность подскажет ему, что я имел в виду.
Теперь ступай – мне тоже пора пускаться в путь.
Проводив ее до двери, он с церемонной вежливостью приподнял закрывавший вход полог, чтобы она могла выйти.
– Мир тебе, – сказал он на прощание, пропуская ее перед собой.
Глава 7 Бен-Гур возвращается к Есфири
Когда Бен-Гур вышел из залы, в его движениях была лишь малая доля той энергии, с которой он вошел в нее. Шаги его были медленны, он шел низко опустив голову.
Открыв для себя, что человек с искалеченной спиной вполне может сохранить здравую голову, он раздумывал над этим открытием.
Оглядываясь назад, думал он и о том, что за все это время даже не подозревал, что египтянка действует в интересах Мессалы, но весь последний год все больше и больше слепо вверял себя и своих друзей ее милости – и это была разверстая рана на гордости молодого человека.
«Я вспоминаю теперь, – говорил он себе, – что она не сказала ни слова возмущения в адрес наглого римлянина у Кастальского ключа!
Припоминаю, как она восхваляла его во время лодочной прогулки по озеру в Пальмовом саду!
И, ах! – Остановясь на ходу, он яростно ударил ладонью левой руки о сжатую в кулак правую. – Ах, эта тайна свидания, назначенного ею во дворце Айдерне, теперь совершенно понятна!»
Рана эта, надобно заметить, была нанесена его гордости, а люди, к счастью, не очень часто умирают от подобных ран и даже не слишком долго выздоравливают от них. Остановясь, он воскликнул вслух:
– Благословен будь Господь Бог за то, что эта женщина больше не имеет силы надо мной!
Я чувствую, что больше не люблю ее!
И, словно освободясь от прижимавшего его к земле груза, он снова двинулся вперед, но уже гораздо более легким шагом. Выйдя на террасу, с которой один пролет лестницы вел вниз во внутренний дворик, а другой – наверх, на крышу, он стал подниматься вверх.
Преодолев последнюю ступеньку, он внезапно остановился в раздумье.
Не мог ли Балтазар быть ее сообщником в столь долго тянувшемся маскараде?
Нет, нет.
Лицемерие и фальшь нечасто скрываются в человеке почтенного возраста.
Балтазар – хороший человек.
Придя к такому выводу, он ступил на плоскую крышу.
На небе уже сияла полная луна, свет ее мешался со светом факелов, горевших на улицах и площадях города, и со звуками древних псалмов, звучавших отовсюду.
Бесчисленные голоса, казалось, говорили ему:
«Этим, о сын Иуды, мы свидетельствуем наше поклонение Господу Богу и нашу преданность стране, которую он дал нам.
Пусть явится пред нами Гедеон, или Давид, или Маккавей, ибо мы уже готовы».
Но это было только начало: в следующую минуту он увидел перед собой человека из Назарета.
Порой при определенном состоянии человека разум его способен на совершенно неуместные проказы.
Заплаканное женоподобное лицо Христа стояло у него перед глазами все время, пока он шел к окружавшему крышу парапету на северной стороне дома, и в нем не было ни следа войны, но лишь глубокий мир, такой же, какой сейчас изливался на землю со звездных высот; и выражение этого лица снова заставило Бен-Гура задуматься над старой загадкой: что это за человек?
Бен-Гур позволил себе бросить один взгляд через парапет, а потом повернулся и механически зашагал к летнему домику на крыше.
– Пусть проявят себя во всей своей неприглядности, – говорил он себе, медленно шагая и думая о римлянах. – Я не прощу Мессалу.
Я не стану делить с ним свое наследство, не стану я и покидать город моих отцов.
Сначала я брошу клич Галилее, и здесь закипит битва.
Своими победами я привлеку на свою сторону множество других племен.
Те, кто выпестовал Моисея, найдут себе вождя, если я паду в бою.
Если им будет не Назаретянин, то один из множества других, готовых умереть ради свободы.
Внутренность летнего домика, когда Бен-Гур медленно подошел к нему, была слабо освещена проникавшим с улицы светом.