Наконец Бен-Гур остановился, остановились и следовавшие за ним люди.
Ему показалось, что перед ним словно подняли громадный занавес, который до этого, окутывая, держал его в неком подобии сна наяву; к нему вернулась способность видеть все вокруг с полной ясностью и пониманием.
Они стояли на вершине невысокого холма, формой напоминавшего череп, пыльного, сухого и лишенного всякой растительности, за исключением нескольких чахлых кустиков иссопа.
Небольшое открытое пространство на вершине холма было ограничено живой стеной – цепочкой римских солдат, удерживавших напиравшую толпу.
Командовавший ими центурион зорко следил за порядком.
Бен-Гур со своими людьми стоял как раз перед линией оцепления, лицом на северо-запад.
Холм этот носил древнее арамейское название Голгофа – по-латыни Калвария, что в переводе значило просто «череп».
Сейчас все пространство вокруг холма, насколько хватало взора, было сплошь заполнено людьми – здесь собралось три миллиона людей; три миллиона сердец учащенно бились, объятые страстным интересом к тому, что должно было свершиться на этом холме. Никого не интересовала судьба разбойников, мысли и чувства всех собравшихся занимал только Назаретянин, именно Он был предметом их ненависти или страха – Он, Который любил их всех и был готов принять за них страшную смерть на кресте.
Ближе к вершине холма, возвышаясь своей митрой над окружающей его свитой, стоял первосвященник Храма.
Еще выше по склону холма, почти на его округлой вершине, словно специально для того, чтобы быть видным всем и отовсюду, стоял Назаретянин, ссутулившийся и страдающий, но безмолвный.
Какой-то остряк из стражи, под стать короне на Его голове, дал Ему в руки тростинку в качестве скипетра.
Взоры всех собравшихся были направлены на Назаретянина.
Похоже, вид его страданий тронул многих в толпе; Бен-Гур, во всяком случае, ощутил некую происшедшую в его чувствах перемену.
Ощущение чего-то лучшего, чем самое лучшее в его жизни, – чего-то настолько лучшего, что давало слабому человеку силы превозмочь страдания духа и тела; что-то такое, что делало смерть желанной, – возможно, предчувствие другой жизни, более чистой, чем эта, – жизни духа, столь скоро воспринятой Балтазаром, начало зарождаться в его сознании все яснее и яснее, рождая понимание того, что миссия Назаретянина состояла в том, чтобы провести всех любящих Его сквозь преграды, туда, где Он основал свое царство.
Тогда он услышал, или ему показалось, что он услышал, слова, словно родившиеся в воздухе или возникшие из почти забытого, произнесенные Назаретянином:
«Я есть Воскресение и Жизнь».
И слова эти звучали снова и снова, проникая в его сознание, освещая его светом и наполняя его своим новым значением.
И как человек повторяет вопрос, чтобы понять его значение, Бен-Гур спросил, глядя на человека на холме, увенчанного терновым венцом: «Кто Воскресение? И кто Жизнь?»
«Я есть», – прозвучал в его мозгу ответ, словно произнесенный Тем, стоящим на холме, – прозвучал именно для него, потому что в этот миг он испытал чувство умиротворения, какого никогда еще не знал, – умиротворения, которое положило конец всем сомнениям и загадкам, стало началом веры, любви и ясного понимания.
И опять из этого призрачного состояния Бен-Гура вывел стук молотков.
Всмотревшись, он увидел на вершине холма тех, кого раньше не замечал, – нескольких солдат и рабочих, возящихся с крестами.
В земле уже были выкопаны глубокие ямы для установки крестов, и теперь рабочие приколачивали поперечины.
– Попросите их поспешить, – сказал первосвященник, обращаясь к центуриону. – Этот, – и он указал рукой на Назаретянина, – должен умереть до захода солнца и быть погребен, чтобы не осквернилась земля.
Таков закон.
Один из солдат подошел к Назаретянину и с лучшими побуждениями предложил ему выпить что-то, но Тот, покачав головой, отверг протянутую Ему чашу.
Тогда другой солдат снял с Его груди доску с надписью, которую рабочий тут же прибил к вершине креста – и все приготовления к казни были закончены.
– Кресты готовы, – доложил центурион первосвященнику, который кивнул головой и ответил:
– Богохульник будет первым.
Сын Божий должен быть способен спасти себя.
Посмотрим, так ли это.
Люди, которые могли видеть все этапы приготовления к казни и которые до этого оглашали пространство вокруг нетерпеливыми криками, на какое-то время затихли.
Тишина эта, распространясь от первых рядов, вскоре охватила всю толпу. Наступал самый страшный момент – казнимые должны были быть пригвождены к крестам.
Когда солдаты, назначенные для этого, подошли к Назаретянину, то самые жестокие из зрителей испытали благоговейный ужас.
Уже после казни находились люди, рассказывавшие, что в этот момент порыв холодного воздуха заставил их задрожать.
– Какая вдруг наступила тишина! – сказала Есфирь, обнимая отца.
А тот, вспомнив муки, которые ему самому пришлось испытать, склонил голову и сидел, дрожа всем телом.
– Не смотри, Есфирь, не смотри, – сказал он вдруг. – Не знаю, но все, кто стоит здесь и смотрит – как невинные, так и виновные в этом, – могут быть прокляты навеки с этой самой минуты.
Балтазар упал на колени.
– Сын Гура, – все больше и больше возбуждаясь, проговорил Симонидис, – сын Гура, если Иегова не прострет над нами свою руку как можно скорее, Израиль погибнет – и мы все вместе с ним.
Бен-Гур спокойно ответил на это:
– Я пребывал в каком-то отрешенном состоянии, Симонидис, и мне было дано понять, для чего все это должно было свершиться и почему это сейчас свершается.
Такова была воля Назаретянина – и воля Божья.
Так что нам остается делать то же, что и египтянин, – молиться.
И когда он снова перевел свой взгляд на вершину холма, в мертвой тишине ему снова прозвучали все те же слова:
«Я есть Воскресение и Жизнь».
Он почтительно склонил голову перед сказавшим это.
А на вершине холма работа продолжалась.
Стражники сняли с Назаретянина одежды; так что теперь Он предстал перед миллионами людей в одной набедренной повязке.
На спине Его горели огнем полосы от бича; тем не менее Его без всякой жалости уложили спиной на крест, распластав Его руки по поперечной перекладине. Несколько ударов увесистым молотком – и острые гвозди пронзили запястья рук. Затем опытные в подобных делах палачи прижали одну Его ступню к вертикальной стойке креста и, наложив другую ступню поверх первой, пригвоздили одним гвоздем обе ноги.
Тупой стук молотков был слышен далеко за цепью ограждения; но даже те, до кого этот стук не доносился, видели, как деловито ходят молоты в руках палачей, и ежились от страха.