С нового их места Назаретянин был виден куда хуже – темный силуэт на фоне чуть более светлого неба.
Они, однако, могли слышать Его – слышать Его вздохи, выдававшие Его страдания, куда более тяжелые, чем у Его сотоварищей по несчастью.
Второй час распятия прошел так же, как и первый.
Для Назаретянина это были часы оскорблений, насмешек и медленного умирания.
За все это время Он заговорил только один раз.
Несколько женщин подошли и упали на колени у подножия креста.
Среди них Он узнал свою мать, окруженную Его любимыми учениками.
– Женщина, – произнес Он, возвысив голос, – воззри на своего сына!
И потом, обращаясь к ученикам:
– Не оставляйте мою мать!
Наступил третий час, но люди все так же стояли вокруг холма, удерживаемые здесь некоей неведомой силой, чему, по всей вероятности, изрядно поспособствовала и наступившая посреди белого дня ночь.
Они вели себя тише, чем в предшествующие часы, но все же порой можно было слышать, как люди перекликаются между собой.
Еще можно было отметить, что теперь, подходя к Назаретянину, они приближались к кресту в молчании, молча смотрели на распятого и так же в молчании отходили.
Это почувствовали даже стражи, которые незадолго до этого бросали жребий, разыгрывая между собой одежды распятых. Теперь же они вместе с офицерами стояли чуть в стороне, куда более бдительно приглядывая за одним из обреченных, чем за подходящими и отходящими толпами.
Стоило Ему громко вздохнуть или запрокинуть голову в пароксизме боли, как они уже были начеку.
Самым удивительным, однако, было совершенно изменившееся поведение первосвященника и его свиты, тех знатоков законов и традиции, которые принимали участие в полуночном суде и теперь, довольные свершенным, вместе с первосвященником ждали конца осужденных.
Когда начала сгущаться темнота, они стали терять свою самоуверенность.
Среди них было много сведущих в астрономии, знакомых с предзнаменованиями, в те дни столь много значившими для людей. Знания эти были вынесены ими еще из Египетского плена и верно служили для храмовых церемоний.
Когда же у них на глазах солнечный свет стал меркнуть, а вершины окрестных гор и холмов скрываться во мраке, они сбились толпой вокруг своего понтифика и принялись вполголоса обсуждать то, чему стали свидетелями.
«Нынче полнолуние, – шептались они между собой, – и это не может быть затмением».
И поскольку ни один из них не мог дать объяснение этому – более того, никто из них не мог припомнить ничего подобного, – в потайных уголках своих сердец они связали происходящее с Назаретянином и пришли в совершенное смятение.
Стоя рядом с солдатами, они замечали для себя каждое слово и движение Назаретянина и вздрагивали от страха при каждом его вздохе, шепотом говоря между собой:
«Человек этот может быть Мессией, и тогда…» Но они продолжали стоять и смотреть!
Тем временем Бен-Гур не единожды впадал в состояние, подобное тому, что он совсем недавно пережил.
Совершенный покой овладел им.
Он лишь молился, прося, чтобы мучения распятого поскорее закончились.
Понимал он и душевное состояние Симонидиса – что тот колеблется, готовый уверовать.
Время от времени он бросал взгляд на крупное, опущенное вниз лицо старика, отягощенное печатью размышлений.
Заметил он и вопросительные взгляды, бросаемые тем на солнце, словно вопрошающие светило о причине темноты.
Не преминул он и отметить для себя беспокойство, с которым Есфирь прильнула к отцу, пытаясь заглушить свои страхи усиленной заботой о нем.
– Не бойся, – услышал он слова старика, обращенные к дочери, – но стой и смотри вместе со мной.
Ты можешь прожить вдвое дольше меня и не увидеть ничего подобного.
То, что ты сейчас видишь, может стать откровением.
Ближе к концу третьего часа несколько человек с самого дна общества – оборванцев, живших в гробницах на окраинах города, – подошли и остановились прямо перед центральным крестом.
– Вот это и есть Он, новый Царь Иудейский, – сказал один из них.
Остальные со смехом воскликнули:
– Да славится Царь Иудейский!
Не получив никакого ответа, они подошли ближе к кресту.
– Если ты и в самом деле Царь Иудейский или Сын Божий, то сойди к нам, – громко предложили они Ему.
При этих словах один из распятых разбойников перестал стонать и воззвал к Назаретянпну:
– Да, если ты и в самом деле Христос, спаси себя и нас.
Оборванцы рассмеялись и захлопали в ладоши; но, дожидаясь ответа, они услышали, как другой разбойник сказал, обращаясь к первому:
– Или ты не боишься Бога?
Мы наказаны за дела наши; но этот человек ничего худого не сделал.
Зеваки, пораженные его словами, замолкли; и в наступившей тишине прозвучали слова все того же второго разбойника, обращенные на этот раз к Назаретянину:
– Господи, – произнес он, – помяни меня, когда войдешь в Царствие Свое.
При этих словах Симонидис встрепенулся и поднял голову.
«Когда войдешь в Царствие Свое».
Это был самый главный пункт его сомнений, который он столь часто обсуждал с Балтазаром.
– Ты слышал? – прошептал ему на ухо Бен-Гур. – Царствие это не может быть от мира сего.