И каждый из тех, кто глумился над Назаретянином; каждый, кто плевал на Него по дороге на Голгофу; каждый, кто требовал распять Его; каждый, кто шел с процессией из города; каждый, кто в своем сердце желал Его смерти, почувствовал, что он в некотором роде отмечен среди других и что если он хочет остаться в живых, то должен как можно скорее бежать от этой угрозы с небес.
И они пустились наутек: они бежали во всю мочь, скакали, погоняя лошадей и верблюдов, гнали повозки и кареты, в которых приехали сюда, улепетывая изо всех сил. Но смерть настигала их – земля разверзалась у них под ногами, грохот катящихся со скал камней сводил их с ума.
Они били себя в грудь и вопили от ужаса.
Кровь Его была на них!
Уроженец этих мест и приезжий издалека, жрец и мирянин, нищий оборванец, саддукей, фарисей – все были равны в этой гонке.
Если они взывали к Господу, разъяренная земля отвечала им ревом и уравнивала их между собой.
Даже первосвященник и последний храмовый служка сравнялись по крайней мере в одном – кровь Назаретянина была на всех них!
Когда после распятия на небе снова воссияло солнце, стало видно, что на холме остались только мать Назаретянина, Его ученики, преданные Ему галилейские женщины и Бен-Гур со своими друзьями.
У них не было времени разглядывать бегство толпы; воля небес настойчиво повелела им позаботиться о себе.
– Сядь здесь, – сказал Бен-Гур Есфири, устраивая ее на подножку отцовского кресла. – А теперь закрой глаза и постарайся не смотреть, но уповай на Господа и дух Того, Кто был столь жестоко убит.
– Нет, – благоговейно произнес Симонидис, – давайте с этих пор будем говорить о Нем как о Христе.
– Да будет так, – кивнул головой Бен-Гур.
В это время волна землетрясения докатилась до холма.
Крики двух разбойников на раскачивающихся крестах были ужасны.
Несмотря на ходившую под ногами почву, Бен-Гур улучил момент бросить взгляд на Балтазара и увидел, что тело старика неподвижно распростерто на земле.
Он добрался до него и тронул за плечо – но напрасно!
Мудрый старик был мертв!
И тут Бен-Гур вспомнил крик, раздавшийся сразу же вслед за смертным криком Назаретянина. Он тогда не сообразил, от кого исходит этот крик, но теперь понял, что душа египтянина последовала за душой его Учителя за пределы земной жизни, возносясь к райскому царству.
Слуги Балтазара покинули своего хозяина; но, когда все немного пришли в себя, два галилеянина, положив тело старика в паланкин, понесли его в город.
Скорбная процессия вошла в южные ворота дворца Гуров уже на закате солнца.
Примерно в этот же час тело Христа было снято с креста.
Останки Балтазара внесли в большую залу.
Все слуги, рыдая, поспешили окружить его, поскольку доброго старика любили все, кому довелось знавать его при жизни. Но когда собравшиеся увидели его лицо и улыбку, застывшую на нем, они утерли слезы, говоря:
– Это хорошо.
Он выглядит куда счастливее нынешним вечером, чем был утром.
Бен-Гур решил не посылать слуг, чтобы сообщить Айрас о случившемся с ее отцом, но сделать это самому.
Он направился к ее комнате, чтобы проводить дочь к бездыханному телу отца.
Он мог представить себе ее горе – ведь она оставалась теперь одна во всем мире.
Он готов был забыть все и пожалеть ее. Он вспомнил, что не спросил, почему ее не было с ними; вспомнил, что с самого утра даже не думал о ней; и от раскаяния дал себе зарок сделать все от него зависящее, чтобы хоть как-нибудь смягчить ее горе.
Постучав в стену ее комнаты, он было решил, что слышит донесшееся из-за дверного занавеса звяканье колокольчиков на ее браслетах. Но ответа не было, и он позвал ее по имени – и снова не получил никакого ответа.
Отбросив занавес, он вошел в ее комнату, но та была пуста.
Он поспешил подняться на крышу, думая найти ее там, но плоская крыша тоже была пустынна.
Он стал спрашивать слуг: весь день ее никто не видел.
После долгих поисков по всему дому Бен-Гур вернулся в большую залу и занял место рядом с умершим, которое по праву принадлежало ей. Смотря в спокойное лицо старика, он снова невольно подумал о том, сколь милостив был Христос к своему престарелому слуге, введя его вместе с собой в райские врата, где тот мог забыть печали и огорчения своей земной жизни.
Достойно похоронив старика, на девятый день после исцеления матери и сестры, выполнив все требуемые законом формальности, Бен-Гур привел их в родной дом. И с того самого дня в доме этом два самых святых для людей имени всегда были благоговейно связаны вместе – Бог Отец и Христос Сын Божий.
Спустя примерно лет пять после распятия Есфирь, жена Бен-Гура, сидела в своей комнате в прекрасной вилле неподалеку от Мизен.
Стоял полдень, горячее итальянское солнце ласкало своими лучами розы в саду и виноград, увивавший дом.
Вся обстановка в комнате была римской, однако сама Есфирь была облачена в обычную одежду еврейской матроны.
На разостланной на полу львиной шкуре играли Тирца и двое детей. Совершенно постороннему человеку было бы достаточно поймать исполненный заботы взгляд Есфири, брошенный ею на детей, чтобы понять, кто их мать.
Время милостиво обошлось с ней.
Она пребывала в расцвете своей красоты и, став хозяйкой чудесной виллы, осуществила одно из своих самых заветных желаний.
Вошедший слуга, нарушив эту семейную идиллию, произнес, обращаясь к Есфири:
– В атриуме ждет женщина, она хочет поговорить с вами.
– Пригласи ее, я приму ее здесь.
Через несколько секунд в комнату вошла посетительница.
При одном взгляде на нее еврейка встала и уже хотела что-то сказать; но заколебалась, побледнела и сделала шаг назад, произнеся:
– Я узнала тебя, добрая женщина.
Ты…
– Я была Айрас, дочерью Балтазара.
Справившись с удивлением, Есфирь попросила слугу принести кресло для египтянки.