До последних дней он сохранил ясную голову, что весьма прибыльно сказывалось на его делах.
В один из дней этого упомянутого года он сидел в своем кресле на террасе склада.
Рядом с ним стояли Бен-Гур, Есфирь и трое их детей.
Речное течение медленно покачивало ошвартованное у берега последнее их судно; все остальные были проданы.
За долгие годы, прошедшие со дня распятия, еще только одно событие омрачило закат его жизни – смерть матери Бен-Гура. Однако христианские верования смягчали постигшее его горе.
Судно, о котором мы упомянули, пришло всего лишь пару дней назад, принеся с собой известия о преследованиях христиан, начатых в Риме Нероном. Стоявшие на террасе как раз обсуждали эти новости, когда Маллух, по-прежнему служивший своему другу, вошел в комнату и протянул Бен-Гуру небольшой пакет.
– Кто это принес? – спросил тот, прочитав послание.
– Какой-то араб.
– Где он?
– Он сразу же ушел.
– Послушайте, – сказал Бен-Гур Симонидису и Есфири.
И он прочитал следующие строки:
«Я, Илдерим, сын Илдерима Щедрого и шейх племени Илдерима, – к Иуде, сыну Гура.
Узнай, о друг моего отца, сколь мой отец любил тебя.
Прочитай то, что я посылаю тебе при этом, и ты все поймешь.
Его воля – это моя воля; поэтому то, чем владел он, ныне принадлежит тебе.
Все, что парфяне взяли у него после большой битвы, в которой он погиб, я, отомстив за него, отобрал у них – его письмо, а также всех детей Миры, которая еще при нем стала матерью столь многих звезд.
Мир тебе и всем твоим родным.
Этот глас из пустыни есть глас Илдерима, шейха».
Затем Бен-Гур развернул кусок папируса, пожелтевшего от времени, как побитый непогодой опавший лист шелковицы.
Едва касаясь ветхого листа, он прочел:
«Илдерим, именуемый Щедрым, – к сыну и наследнику.
Все, чем я владею, о сын мой, станет твоим в тот день, когда ты придешь мне на смену, за исключением той собственности в Антиохии, которая известна под именем Пальмового сада. Его я оставляю сыну Гура, принесшему нам славу в цирке, – ему и его наследникам в вечное владение.
Не опозорь честь своего отца.
Илдерим Щедрый, шейх».
– Что ты скажешь? – спросил Бен-Гур у Симонидиса.
Есфирь осторожно взяла папирус из пальцев мужа и перечитала его про себя.
Симонидис какое-то время молчал.
Взгляд его был прикован к причаленному судну, но думал он о чем-то другом.
Наконец он заговорил.
– Сын Гура, – задумчиво произнес он, – Господь был щедр к тебе в эти последние пять лет.
Тебе есть за что быть Ему благодарным.
Разве не настало время наконец обдумать значение всех Его даров, того наследства, которое теперь в твоих руках, и стать достойным его?
– Я понял это уже давно.
Богатство послано мне для того, чтобы поставить его на службу подателю; и не какую-то часть, Симонидис, а все.
Для меня стоял только один вопрос: как распорядиться им наилучшим образом?
Так дай мне совет, молю тебя.
Симонидис ответил:
– Я был свидетелем тому, какие крупные суммы ты передал Церкви здесь, в Антиохии.
Теперь же, почти одновременно с даром щедрого шейха, пришли и вести о преследованиях братьев наших в Риме.
Перед нами открывается новое поле боя.
Свет не должен погаснуть в столице.
– Так скажи же мне, как я могу поддержать его.
– Скажу.
Римляне, даже Нерон, почитают священными лишь две вещи – я не знаю других, которые бы они так чтили, – это прах мертвых и места погребения.
Если ты не можешь возвести храмы для почитания Господа нашего на поверхности земли, то построй их тогда под землей; храни их там от осквернения и погребай в них тела всех, погибших за веру.
Бен-Гур возбужденно вскочил на ноги.
– Прекрасная мысль, – сказал он. – И я не буду медлить с претворением ее в жизнь.
Судно, которое принесло нам весть о страданиях наших братьев, доставит меня в Рим.
Завтра же я пущусь в путь. – Он повернулся к Маллуху: – Приготовь судно, Маллух, и будь сам готов отправиться вместе со мной.