Скажи же мне, мой иудей, почему прибытие прокуратора столь занимает тебя?
Иудей поднял взгляд своих больших глаз на спрашивающего; серьезно и задумчиво взглянул прямо ему в глаза и ответил, не отводя взгляда:
– Да, пять лет.
Я помню наше расставание; ты отправился в Рим; а я смотрел тебе вслед и плакал, потому что я любил тебя.
Годы прошли, и ты вернулся ко мне во всем своем великолепии и пышности – я не смеюсь; но все же… все же… я хотел бы видеть того Мессалу, которым ты был тогда.
Изящно вырезанные ноздри насмешника раздулись, и, все так же растягивая слова, он произнес:
– Нет, нет, не Ганимед – скорее ты оракул, мой иудей.
Тебе лишь надо немного поучиться у моего преподавателя риторики, и можно будет выступать на Форуме – я дам тебе рекомендательное письмо к нему, если у тебя хватит ума принять то предложение, которое я для тебя припас. Немного практики в искусстве мистики, и Дельфы примут тебя, как самого Аполлона.
При звуках твоего мрачного голоса пифия падет пред тобою ниц, протягивая тебе корону.
Нет, серьезно, мой друг, чем же я отличаюсь от того Мессалы, который уезжал в Рим?
Мне как-то довелось слышать крупнейшего логика в мире.
Он говорил об искусстве спора.
И одно его высказывание запомнилось мне – «Пойми своего соперника в споре, прежде чем отвечать ему».
Позволь же мне понять тебя.
Юноша покраснел под направленным на него циничным взглядом, но тем не менее твердо произнес:
– Ты смог использовать все открывшиеся перед тобой возможности; ты усвоил знания и манеры своих учителей.
Ты говоришь с легкостью мастера; но каждое твое слово жалит.
Когда мой Мессала уезжал в Рим, у него не было яда в душе; и ни за что на свете он не позволил бы уязвить чувства друга.
Римлянин улыбнулся, словно услышал сделанный ему комплимент, и еще выше вскинул свою патрицианскую голову.
– О мой мрачный иудей, мы с тобой все же не в Дельфах.
Перестань быть оракулом и говори прямо.
Чем же я уязвил твои чувства?
Его собеседник протяжно вздохнул и ответил, подергивая себя за пояс на талии:
– За эти пять лет я тоже кое-чему научился.
Энлиль, возможно, и не ровня твоему логику, витийства которого на Форуме тебе довелось слышать; да и Симеон и Шаммай, без сомнения, не дотягивают до твоего учителя красноречия.
Но они в своих поисках не следуют запретными тропами; те же, кто сидит у их ног, просто обогащаются знаниями Бога, Закона и Израиля, а в результате проникаются любовью и уважением ко всему, что имеет отношение к ним.
Присутствие в Верховной Коллегии и изучение тех вещей, о которых я там узнал, привело меня к выводу, что Иудея совсем не то, чем она должна была бы быть.
Я понял, какая пропасть лежит между независимым царством и незначительной провинцией, которой стала теперь Иудея.
Я пал куда ниже презренного самаритянина, когда не возмущался деградацией моей страны.
Ишмаэль не законный верховный жрец; да он и не сможет стать им, пока жив благородный Анна; к тому же он, помимо этого, еще и левит, один из тех посвященных, которые тысячи лет верой и правдой служили Господу Богу нашему…
Мессала прервал его слова, разразившись язвительным смехом.
– О, теперь я понял тебя.
Ишмаэль, утверждаешь ты, просто узурпатор, но тем не менее верится в то, что скорее идумеянин ужалит, как гадюка, чем Ишмаэль.
Клянусь вечно пьяным сыном Семелы, вот что значит быть иудеем!
Меняются все и вся, даже небеса и земля, но иудей – никогда.
Для него не существует движения ни назад, ни вперед; он остается таким же, какими были его предшественники на заре времен.
Вот на этом песке я рисую тебе круг – вот тут.
А теперь скажи мне, разве это не самое лучшее олицетворение жизни иудея?
Все идет по кругу, Авраам здесь, Исаак и Иаков вон там, Господь посередине.
Но этот круг еще слишком просторен.
Я нарисую его по новой… Он помедлил, упер большой палец в песок и обвел вокруг него указательным.
– Смотри, вот эта точка от большого пальца есть Храм, линия от указательного пальца – Иудея.
Неужели вне этого ничтожно малого пространства нет ничего ценного?
Искусство!
Ирод был строителем, именно поэтому он и был проклят в веках.
Живопись, скульптура! Даже смотреть на них – это грех.
Поэзия служит только вашим алтарям.
Кто из вас блещет красноречием, кроме как в синагогах?
На войне вы на седьмой день теряете все то, что завоевали в первые шесть.
Такова ваша жизнь и ваши границы; кто запретит мне смеяться над вами?