– Не оставляй меня, – попросил Мессала.
Его собеседник явно колебался.
– О боги, как палит солнце! – воскликнул патриций, видя его растерянность. – Давай пересядем в тень.
Иудей холодно произнес в ответ на это:
– Нам лучше разойтись.
Мне не стоило приходить сюда.
Я искал друга, а нашел…
– Римлянина, – поспешил закончить за него Мессала.
Пальцы иудея сжались, но он снова пересилил себя и поднялся со скамьи.
Мессала тоже встал и, взяв со скамьи лежавшую на ней накидку, набросил себе на плечи и направился вслед за иудеем. Поравнявшись с ним, он положил руку ему на плечо и зашагал в ногу.
– Точно так же – вот как сейчас – я клал руку тебе на плечо, когда мы разговаривали в детстве.
Давай дойдем так хотя бы до ворот.
Несомненно, Мессала пытался быть серьезным и любезным, но так и не смог до конца избавиться от привычной иронии, уже ставшей его второй натурой.
Иудей позволил ему эту фамильярность.
– Ты еще юноша, я уже мужчина; так что позволь мне и говорить соответственно.
Самодовольство римлянина было совершенным.
Ментор, дающий наставления молодому Телемаху, не мог бы вести себя более естественно.
– Ты веришь в парок?
Ах, я же забыл, ты ведь саддукей, а в сестер верят ваши ессеи, они самый чувствительный народ у вас.
Верю и я.
Сколь утомительно ощущать присутствие этих сестриц, когда мы занимаемся, чем хотим! Вот я повелеваю судьбами народов.
И в тот самый момент, когда я уже держу мир в своих руках, я слышу у себя за спиной щелканье ножниц.
Я оборачиваюсь – там стоит она, эта проклятая Атропо!
Но почему ты разъярился, мой иудей, когда я сказал, что хочу стать преемником старого Кирения?
Ты подумал, что я хочу обогатиться, разоряя и опустошая Иудею?
Пусть так; но ведь так поступит любой римлянин.
Почему бы и мне не делать этого?
Иудей замедлил шаг.
– Были и другие пришлые, которые правили Иудеей до римлян, – произнес он, взмахнув рукой. – Но где они теперь, Мессала?
Она пережила их всех.
То, что было раньше, повторится и теперь.
Мессала вернулся к своему насмешливому тону:
– Не только ессеи верят в парок.
Добро пожаловать в нашу веру, иудей!
– Нет, Мессала, не считай меня в их числе.
Моя вера покоится на скале, которую положили в ее основание наши праотцы во времена Авраама; на заветах Господа Бога Израиля.
– Слишком много страсти, мой иудей.
Как был бы шокирован мой учитель, если бы я стал с таким жаром что-то доказывать ему!
У меня было еще много что сказать тебе, но теперь я даже боюсь делать это.
Пройдя еще несколько метров, римлянин заговорил снова:
– Думаю, теперь ты меня выслушаешь, поскольку то, что я хочу сказать, касается тебя лично.
Я помогу тебе, о подобие Ганимеда, я хочу помочь тебе по своей доброй воле.
Я люблю тебя – всеми своими силами.
Я собираюсь стать воином.
Почему бы и тебе не поступить так же?
Почему бы тебе не выступить из пределов того круга, который, как я показал, заключает в себе всю ту возвышенную жизнь, которую допускают ваши законы и обычаи?
Иудей ничего не ответил на это.
– Кого можно считать мудрецом наших дней? – продолжал Мессала. – Только не тех, кто проводит свою жизнь в бесплодных спорах о давно почивших вещах; обо всех этих Ваалах, Юпитерах и Иеговах; в филосовских и религиозных диспутах.
Назови мне хоть одно великое имя, о иудей; не имеет значения, в какой стране ты его найдешь – в Риме, Египте, на Востоке или здесь, в Иерусалиме, – и, клянусь Плутоном, это обязательно будет имя человека, который построил свою судьбу из материала современности.
Разве не таким человеком был Ирод?