– Это я, мама, – отозвался тот, приближаясь к софе.
Подойдя к ней, он опустился на колени. Женщина обеими руками обхватила его за плечи, поцеловала в лоб и прижала голову юноши к своей груди.
Глава 4 Странные вещи, о которых хотел узнать Бен-Гур
Мать снова откинулась на подушки в изголовье софы, а сын присел рядом с ней, положив голову ей на колени.
Глядя в проемы, они могли видеть крыши близлежащих домов, черно-голубую полоску там, где, как они знали, высились горы, и небо, в черноте которого бриллиантами горели звезды.
В городе царило спокойствие ночи, нарушаемое лишь посвистыванием ветра.
– Амра сказала мне, что с тобой что-то произошло, – сказала мать, погладив рукой сына по щеке. – Когда мой Иуда был ребенком, я хранила его от всех волнений, но теперь он уже мужчина.
Он не должен забывать, – голос ее стал очень нежным, – что однажды он станет моим кумиром.
Она произнесла эти слова на языке, почти забытом в стране, который лишь немногие – обладатели древней крови и немалых состояний – хранили в его первозданной чистоте, чтобы тем отличаться от пришлецов; на языке, которым Ребекка и Рахиль пели колыбельные песни Вениамину.
При этих словах юноша снова погрузился было в мучавшие его мысли; но мгновение спустя, однако, поймал руку матери, ласкавшую его, и произнес:
– О моя мать, сегодня мне пришлось задуматься о многих вещах, которые никогда раньше не занимали мои мысли.
Но прежде всего скажи, кем мне предстоит стать?
– Разве я не сказала тебе?
Ты станешь моим кумиром.
Хотя он не мог видеть ее лица, но знал, что она шутит.
Он произнес более серьезно:
– Ты очень добра ко мне, о мама.
Никто никогда не будет любить меня так, как ты. – Он покрыл поцелуями ее руку. – Думается мне, я понимаю, почему ты устраняла все проблемы на моем пути, – продолжал он. – Таким образом вся моя жизнь принадлежала только тебе.
Но как же нежно и мягко ты опекала меня!
Однако я хочу, чтобы этому пришел конец.
Так дальше продолжаться не может.
По воле Господа нашего я должен когда-то стать хозяином своей жизни – отделиться от тебя. Я знаю, день этот станет для тебя ужасным днем.
Так будем же отважны и разумны.
Я буду твоим кумиром, но ты должна указать мне путь.
Ты знаешь закон – каждый сын Израиля должен иметь какое-нибудь занятие.
Я не исключение, и вот теперь я спрашиваю тебя – должен ли я пасти стада? или пахать землю? плотничать? стать писцом или законником?
Кем мне быть?
Моя дорогая добрая мама, помоги мне найти ответ.
– Гамалиэль как раз сегодня читал проповедь, – тщательно подбирая слова, сказала она.
– Если так, то я не слышал его.
– Если так, то, значит, тогда ты гулял с Симеоном, который, как мне говорили, унаследовал гений своего отца.
– Нет, я его не видел.
Я был на Рыночной площади, а не в Храме, встречался с молодым Мессалой.
Едва уловимая перемена в тоне его голоса не прошла мимо внимания женщины.
Предчувствие заставило ее сердце забиться чаще; веер снова остановил свое движение.
– Мессала! – произнесла она. – И что же он мог сказать такого, что так расстроило тебя?
– Он очень изменился.
– Ты хочешь сказать, что назад он вернулся совершенным римлянином.
– Да.
– Римлянин! – снова повторила она как бы про себя. – Во всем мире под этим понимается владыка.
И как долго он был в отъезде?
– Пять лет.
Она приподняла голову и всмотрелась в ночную тьму.
– Воздух на Виа Сакра ничуть не отличается от воздуха египетских или вавилонских улиц; но в Иерусалиме – нашем Иерусалиме – пребывает Завет.
И, уйдя в свои думы, она снова откинулась на подушки ложа.
Сын первым нарушил наступившее молчание:
– То, что говорил Мессала, о мама, само по себе было достаточно резко; а если вспомнить еще и то, как он говорил, – то и вообще невыносимо.
– Думаю, я понимаю тебя.
Рим, его поэты, ораторы, сенаторы, придворные буквально помешаны на том, что они называют сатирой.
– Я полагал, что все великие люди горделивы, – продолжал он, едва обратив внимание на ее замечание, – но гордыня этих людей затмевает все; в последнее же время она так раздулась, что посягает даже на самих богов.