– Даже на богов! – воскликнула мать. – Многие римляне относятся к богослужению как к своему божественному праву.
– Что ж, в Мессале всегда был силен дух противоречия.
Еще когда он был ребенком, я видел, как он дразнит чужестранцев, которых с почетом принимал и сам Ирод; но все же он никогда не касался Иудеи.
Сегодня в первый раз в разговоре со мной он позволил себе смеяться над нашими обычаями и Богом.
А теперь, дорогая мама, я хочу понять, есть ли у римлян какое-нибудь основание для такого презрения.
В чем я ниже его?
В чем наш порядок жизни хуже?
Почему я должен чувствовать на себе рабские путы?
И особенно объясни мне, почему, если у меня есть душа и свобода выбора, почему я не могу искать себе славу и почет на всех поприщах?
Почему я не могу взять в руку меч и отдаться страсти войны?
Почему я не могу, став поэтом, слагать песни обо всех вещах на свете?
Мне можно стать кузнецом, погонщиком стад, купцом, но почему не художником, как любому из греков?
Скажи же мне, о мама, – и в этом весь мой основной вопрос, – почему сын Израиля не может делать то, что может римлянин?
Читатель, безусловно, поймет, что все эти вопросы возникли у молодого человека после разговора на Рыночной площади; его мать, вслушиваясь в слова сына со всей чуткостью материнского сердца, по тем признакам, которые ускользнули бы от внимания менее пристрастного собеседника, – по направленности вопросов, по горячности расспросов и тону – пришла к тому же выводу.
Она приподнялась на ложе и в тон сыну быстро и резко произнесла:
– Понимаю, понимаю!
По кругу своего общения Мессала в юности был почти что иудеем; останься он здесь, он мог бы стать прозелитом, поскольку все мы много перенимаем от окружающих; но годы, проведенные в Риме, чересчур сильно повлияли на него.
Я ничуть не удивляюсь таким переменам в нем; но все же, – голос ее стал тише, – он все же мог бы вести себя сдержаннее по крайней мере ради тебя.
Только такой жесткий, даже жестокий человек, как он, может забыть все то, чем он жил в юности.
Ее рука осторожно легла на лоб сына, пальцы погрузились в его вьющиеся волосы и принялись ласково их перебирать. Глаза женщины, не отрываясь, смотрели на высоко стоящую в небе звезду.
Ее собственная гордость откликнулась в нем.
Она могла бы ответить ему; но больше всего боялась недостаточности своего ответа – если она даст ему почувствовать свою второсортность, это может ослабить в нем любовь к жизни.
Она опасалась не найти достаточной энергии в себе самой.
– Что же до твоих вопросов, о мой Иуда, они не для слабой женщины.
Позволь мне отложить их до завтра, и я при мудром Симеоне…
– Только не посылай меня к ректору, – резко прервал ее сын.
– Я попрошу его прийти к нам.
– Нет, я хочу не просто знать, а понять; даже если он может дать мне знание и лучше тебя, о мама, ты можешь дать мне то, на что он не способен. Я должен проанализировать все, ибо анализ и есть суть душа мужчины.
Она на долю секунды подняла взор к небесам, пытаясь представить все возможные повороты их разговора.
– Требуя справедливости в отношении самих себя, неразумно быть несправедливым к другим.
Отрицать доблесть врага, который завоевал нас, – значит преуменьшать нашу силу; а если враг оказался достаточно силен, чтобы держать нас загнанными в угол – а это куда больше, чем просто завоевать, – она заколебалась, но продолжала, – то чувство собственного достоинства обязывает нас найти другое объяснение нашим несчастьям, чем просто приписывать врагу качества несравненно ниже наших собственных.
Произнеся это скорее для самой себя, она начала:
– Мужайся же, о сын мой.
Мессала благородного происхождения; его семья знаменита на протяжении многих поколений.
В дни республиканского Рима – я даже не могу сообразить, как давно это было, – члены этой семьи снискали славу, кто как воин, кто на гражданской службе.
Я могу припомнить не одного консула, который носил это имя; среди них было много сенаторов, их покровительства искали, поскольку они всегда были богаты.
Но, даже если сегодня твой друг хвастался своими предками, ты можешь посрамить его, припомнив своих.
Если он упоминал о древности своего рода или хвалился его деяниями, положением, богатством – хотя такие доводы не являются свидетельством большого ума, – если он упоминал все это как доказательство своего превосходства, то ты мог предложить ему сравнить его происхождение с твоим.
Подумав с минуту, мать продолжала:
– Одна из идей, которые сейчас витают в воздухе, состоит в том, что в нынешние времена требуется знатность рас и семей.
Римляне кичатся своим превосходством по сравнению с сынами Израиля на том основании, что мы всегда проигрываем в поисках доказательств нашей древности.
Началом их истории было основание Рима; даже самые лучшие из них не могут проследить свое происхождение далее этого события; и лишь очень немногие пытаются сделать это; да и те не находят ничего лучше, как ссылаться на доводы традиции.
Мессала уж точно не может сделать этого.
Обратимся же теперь к нам самим.
Можем ли мы сделать это лучше?
Если бы в помещении было чуть больше света, юноша смог бы заметить тень гордости, скользнувшую по лицу матери при этих словах.
– Представим себе, что римлянин бросил нам вызов.
Я бы ответила ему, не испытывая ни сомнения, ни чванства.
Голос ее дрогнул, пришедшая в голову мысль заставила ее изменить форму своих доводов.
– Твой отец, о мой Иуда, пребывает сейчас в покое вместе со своими праотцами, но я помню, как если бы это случилось нынешним вечером, как мы однажды отправились в Храм, чтобы представить тебя Господу.