Чтобы не оставалось никакой неясности, необходимо отметить, что только что описанная встреча имела место в 747 году от основания Рима.
Стоял месяц декабрь, и зима царила на всем пространстве к востоку от Средиземного моря.
Переход по пустыне в этот сезон вызывал сильнейший аппетит.
Компания, собравшаяся под небольшим шатром, не была исключением из этого правила.
Они охотно ели; потом, выпив вина, пустились в разговоры.
– Для путника в чужой стране нет ничего приятнее, чем услышать свое имя, произнесенное устами друга, – произнес египтянин, молчаливо признанный главой застолья. – Нам предстоит провести много дней вместе.
Наступило время узнать друг друга.
Итак, тот, кто пришел последним, если пожелает, станет говорить первым.
Грек заговорил медленно, словно прислушиваясь к своим словам:
– Я должен сказать вам, мои собратья, что едва представляю, с чего мне начать и что такого особенного я могу поведать вам.
Я до сих пор до конца не понимаю сам себя.
Более всего я уверен в том, что я выполняю волю Господа, и эта служба является для меня нескончаемой радостью.
Когда я думаю о предназначении, которое я должен исполнить, во мне рождается невыразимая радость от того, что я знаю волю Бога.
Говоривший замолк, не в состоянии говорить от переполнявших его чувств. Остальные, разделяя их, потупили взоры.
– Далеко к западу от этих мест, – снова начал он, – лежит страна, которую невозможно забыть, хотя бы только потому, что мир слишком многим ей обязан, а также потому, что чувство благодарности относится к тем чувствам, которые наполняют сердца людей чистейшей радостью.
Я не буду говорить об искусстве, ничего о философии, риторике, поэзии, войне: о мои братья, слава ее должна сиять в веках, записанная на скрижалях истории сияющими письменами, которые Он послал нас обрести и провозгласить, сделав известными всему миру.
Страна, о которой я говорю, – Греция.
Меня же зовут Гаспар, я сын Клеонта из Афин.
Люди моей страны, – продолжал он, – преданы познанию, и от них я унаследовал ту же страсть.
Двое наших философов, величайшие из множества других, учат – один тому, что каждый человек обладает душой, которая бессмертна; другой же – доктрине Единого Божества, бесконечно праведного.
Из множества учений, по поводу которых спорят между собой различные философские школы, я выбрал именно их, как единственно достойные труда постижения; поскольку я убежден – существует связь между Богом и душой, пока еще неведомая.
В размышлениях об этом разум доходит до предела, до глухой непроходимой стены; достигшим ее остается только остановиться и возопить о помощи.
Так поступил и я; но ни звука не донеслось до меня из-за этой стены.
В отчаянии я порвал с городами и школами.
При этих словах мрачная улыбка одобрения осветила исхудавшее лицо индуса.
– В западной части моей страны – в Фессалии, – продолжал свое повествование грек, – есть гора, известная как обиталище богов; именно там расположено жилище Зевса, которого мои сограждане считают верховным богом: гора эта зовется Олимпом.
Туда я и направил свой путь.
Я нашел пещеру на склоне холма там, где гора эта, тянущаяся с запада, начинает отклоняться к юго-востоку. Там я и жил, предаваясь медитации и ожидая откровения.
Веря в Бога, невидимого и вездесущего, я верил также в возможность так возжаждать Его всеми силами души, что Он почувствует сострадание ко мне и даст мне ответ.
– И Он дал – Он дал! – воскликнул индус, вздымая руки из-под шелкового покрывала, покрывавшего его колени.
– Послушайте меня, братья, – произнес грек, с видимым усилием овладевая своими чувствами. – Дверь моего уединенного жилья выходила на Салоникский залив.
Однажды я увидел, как с борта вошедшего в залив корабля спрыгнул в море человек.
Ему удалось доплыть до берега.
Я дал ему кров и заботился о нем.
Он оказался иудеем, знающим историю и законы своего народа; от него я узнал, что Бог моих молитв воистину существует и много лет был законодателем, правителем и царем этого народа.
Что это было, как не то самое Откровение, о котором я мечтал?
Вера моя была не бесплодна, Бог дал мне ответ!
– Как Он дает его всем, кто взывает к Нему с такой верой! – произнес индус.
– Но, увы, – добавил египтянин, – сколь мало мудрецов, постигающих Его ответ им!
– Это еще не все, – продолжал грек. – Человек, посланный мне, рассказал нечто большее.
Он поведал, что пророки, которые за время, прошедшее с первого откровения, имели счастье видеть Бога и говорить с Ним, утверждали, что Он снова придет в наш мир.
Человек этот поведал мне имена пророков, а из священных книг я познал их язык.
Еще он рассказал, что второе пришествие уже наступает – и вот-вот произойдет в Иерусалиме.
Грек прервал свой рассказ, и оживление сошло с его лица.
– Истинно также то, – произнес он после краткого молчания, – истинно также – человек этот сказал мне, что Бог и откровение, о котором он поведал, предназначены только для иудеев.
Тот, кто придет, станет Царем Иудейским.
«И у Него нет ничего для остального мира?» – спросил я.
«Нет, – был ответ, произнесенный гордым тоном. – Нет, поскольку именно мы – Его избранный народ».
Ответ этот не сокрушил мою надежду.
Почему такой Бог должен ограничивать Свою любовь и благодеяние одной страной и, более того, одним племенем?