Выбери самый божественный.
Так избери же и спи, любимый мой!
Но больше никогда так не поступай,
Лишь только – если захочешь увидеть во сне меня.
Допев, она опустила инструмент и, сложив руки на коленях, посмотрела на Иуду, явно ожидая его приговора.
И поскольку наступила необходимость сказать несколько слов о ней, мы воспользуемся случаем и добавим несколько штрихов к портрету семьи, в чью частную жизнь мы только что вторглись.
После смерти Ирода у многих обласканных его милостями остались громадные состояния.
Если к тому же некоторые из них вели свое не вызывающее сомнений происхождение от сыновей известных «двенадцати колен Израилевых», в особенности колена Иудина, то счастливчики причислялись к отцам города Иерусалима – отличие, приносившее им почет менее обласканных судьбой сограждан и уважение неиудеев, с которыми их сводили дела или жизненные обстоятельства.
Среди этих людей не было более почитаемого в частной или общественной жизни человека, чем отец юноши, с которым мы только что познакомились.
Всегда помня о своей национальной принадлежности (а чувство это никогда не изменяло ему), он верно служил своему царю на родине и за ее границами.
Некоторые сугубо доверительные задания привели его в Рим, где он привлек к себе внимание Августа и сумел снискать его дружбу.
В доме хранилось много подарков, способных насытить даже тщеславие царей, – пурпурных тог, кресел из слоновой кости, золотых патер – материальная ценность которых существенно увеличивалась от прикосновения императорской руки, их преподнесшей.
Такой человек просто не мог не быть богатым; но его богатство зиждилось отнюдь не на щедрости его царственных покровителей.
Ему всегда благоволили законы, во всех сферах деятельности; он же, в свою очередь, не занимался многими делами.
Многие скотоводы, пасшие стада на тучных пастбищах равнин и холмов вплоть до страны Ливанской, считали его своим хозяином. В городах как приморских, так и лежащих далеко в глубине страны он основал транспортные предприятия. Корабли его везли серебро из Испании, шахты которой считались самыми богатыми; снаряжаемые им караваны два раза в год привозили из восточных стран шелковые ткани и специи.
Он был правоверным иудеем, ревностно соблюдавшим закон и обряды. Его постоянное место в синагоге и в Храме редко пустовало. Священное Писание он знал едва ли не наизусть; в обществе законоучителей его ученостью восхищались; свое почитание Энлиля он довел до степени едва ли не обожания.
При этом его нельзя было назвать сепаратистом; в его доме равно гостеприимно привечали людей из всех стран; придирающиеся ко всему фарисеи даже упрекали его за то, что он не единожды принимал за своим столом самаритян.
Родись он неиудеем и останься в живых, мир услышал бы о нем как о достойном сопернике Иродов Аттиков, но он в расцвете лет погиб при кораблекрушении лет за десять до нашей истории и был оплакан повсюду в Иудее.
Мы уже познакомились с его вдовой и сыном; еще в семье была дочь – та самая, которую мы застали поющей песню своему брату.
Девушка носила имя Тирца. Лицом и сложением она очень походила на брата и принадлежала к такому же еврейскому типу.
Так же, как и брат, она очаровывала всех выражением детской невинности на лице.
Домашняя обстановка и доверие, которое они с братом питали друг к другу, вполне допускали ту небрежность в одежде, которую Тирца себе позволила сейчас.
Легкая сорочка, схваченная застежкой на правом плече, свободно падала вниз по ее спине, проходя под левой рукой и скрывая тело выше талии, но оставляя руки полностью обнаженными.
Поясок стягивал складки одеяния, обозначая начало юбки.
Головной убор был очень простым, но весьма шел девушке – шелковая шапочка пурпурно-лилового цвета, поверх которой был накинут полосатый шарф из того же материала с богатой вышивкой, обвивавший голову легкими складками так, чтобы не увеличивать ее зрительно; все это венчалось кисточкой, спадавшей набок с верхушки шапочки.
Пальцы и мочки ушей девушки были украшены золотыми кольцами, на запястьях и на лодыжках позвякивали золотые же браслеты; на шее ее красовалось золотое ожерелье, изысканно перевитое целой паутиной цепочек, на которых покачивались жемчужины.
Глаза были подведены, ногти на пальцах покрыты краской.
Волосы, заплетенные в две косы, спускались по спине.
На щеки перед ушами падало по завитому локону.
Никто не смог бы устоять перед ее красотой, утонченностью и изяществом.
– Чудесно, моя Тирца, просто чудесно, – с воодушевлением произнес ее брат.
– Песня? – спросила она.
– Да, но и певица тоже.
Мотив, полагаю, греческий?
Где ты его услышала?
– Помнишь того грека, что выступал в театре прошлым месяцем?
Говорят, в свое время он хотел стать певцом при дворе Ирода и его сестры Саломеи.
Он выступал сразу после представления борцов, когда шум еще не улегся.
Но при первых же звуках его голоса все сразу замолчали, стало так тихо, что я слышала каждое его слово.
Так вот это его песня.
– Но он пел по-гречески.
– А я переложила на иврит.
– Ну что ж, я горжусь моей маленькой сестричкой.
У тебя есть еще что-нибудь столь же чудесное?
– И очень много.
Но довольно об этом.
Амра послала меня сказать тебе, что она принесет завтрак, и тебе не надо спускаться вниз.
Через пару минут она придет.
Она думает, что ты заболел – какой ужасный случай произошел с тобой вчера!
Что же это было?