Внимательный читатель нашего рассказа из предыдущего повествования знает уже достаточно, чтобы понять: молодой иудей, о котором идет речь, обладал мягкостью характера, граничащей с женственностью, – что, как правило, свойственно тем, кто любит и любим.
Обстоятельства его жизни не требовали пробуждения в нем жесткости и твердости натуры.
Временами он ощущал в себе всплески амбиций, но они оставались мечтами ребенка, гуляющего по берегу моря и всматривающегося в величаво проходящие мимо суда.
Но теперь, если мы представим себе кумира, привыкшего к обожанию и внезапно сброшенного с алтаря, лежащего среди обломков своего маленького мира любви, то это вполне сравнимо с тем положением, в котором оказался юный Бен-Гур.
Но ничто внешне не говорило пока о том, что внутри его произошла перемена. Разве что, когда он гордо вскинул голову и протянул руки солдатам, принявшимся связывать его, детская припухлость губ, напоминавших рот Купидона, исчезла, сменившись жесткой мужской складкой.
В это мгновение он отринул свое детство и стал мужчиной.
Со двора раздался звук трубы.
Услышав сигнал отбоя, с веранды стали спускаться солдаты, многие из которых, не осмеливаясь появиться в строю с «трофеями», просто бросали их на пол, пока он не оказался весь усеян многими ценными предметами.
Когда Иуду свели вниз, солдаты уже стояли в строю.
Мать, дочь и домашнюю прислугу вывели через северные ворота, обломки которых еще болтались на петлях.
Вопли челяди, многие из которых родились в этом доме, разрывали душу.
Когда же из дома вывели всех лошадей и выгнали скот, Иуда начал осознавать размах мстительности прокуратора.
Здание было обречено.
Ни одно живое существо не должно было остаться в его стенах.
Если в Иудее был кто-то еще, осмелившийся хотя бы задуматься о покушении на римского наместника, гнев, обрушившийся на благороднейшую семью Гур, послужил бы ему предостережением; руины же обиталища должны были служить живым напоминанием о случившемся.
Офицер терпеливо ждал на улице, пока несколько его подчиненных на скорую руку чинили выбитые ворота.
Сражение на улице уже почти прекратилось.
Лишь клубы пыли, поднимавшиеся из-за некоторых домов, говорили о том, что кое-где схватка продолжается.
Когорта уже почти построилась, ее великолепие, как и ее ряды, совершенно не уменьшилось.
Не заботясь о своей собственной судьбе, Иуда не смотрел ни на что, кроме группы пленников, тщетно разыскивая среди них взором свою мать и Тирцу.
Внезапно с земли поднялась недвижно лежавшая женщина и бросилась назад, ко входу в дом.
Несколько солдат попытались было схватить ее, но она с неожиданной ловкостью увернулась от них.
Подбежав к Иуде, она бросилась на землю и обхватила его колени, прижавшись к ним головой. Ее растрепанные черные волосы, перепачканные пылью, упали ей на лицо.
– О, Амра, моя добрая Амра, – сказал юноша, – да поможет тебе Господь, я, увы, бессилен.
Старуха не могла произнести ни слова.
Он нагнулся к ней и прошептал:
– Живи, Амра, ради Тирцы и моей матери.
Они вернутся, и тогда…
Солдат попытался было оттащить ее, но она вырвалась у него из рук и бросилась сквозь ворота в опустевший двор.
– Да черт с ней, – махнул рукой офицер. – Мы опечатаем дом, и она сдохнет с голоду.
Солдаты продолжили возню с воротами. Закончив работу, они забили их крест-накрест досками и вышли через западный вход, тоже забив его.
Когорта промаршировала обратно в башню, где прокуратор расположился на отдых, заключив под стражу своих пленников.
На десятый день после этого события он побывал на Рыночной площади.
Глава 7 Галерный раб
На следующий день отряд легионеров подошел к опустевшему дворцу и, крепко-накрепко заколотив ворота, запечатал их восковыми печатями, прибив на каждом углу здания табличку на латыни:
«СОБСТВЕННОСТЬ ИМПЕРАТОРА».
Высокомерные римляне считали, что одного только провозглашения приговора было вполне достаточно. Впрочем, так оно и было.
Еще сутки спустя, около полудня, декурион с командой из десяти всадников вошел в Назарет с юга, по дороге, ведущей из Иерусалима.
В те времена это была пригоршня беспорядочно рассыпанных по склону холма домов, с одной только улочкой, скорее похожей на тропу, пробитую входившими и выходившими стадами.
К местечку этому с юга подходила большая равнина Эздраэлона, с вершин холмов, возвышавшихся к западу от городка, можно было увидеть и голубую даль Средиземного моря, и равнины за Иорданом и Хермоном.
Долина под городом и земли, лежащие за ней, были отданы под сады, виноградники, огороды и пастбища.
Несколько рощиц пальмовых деревьев придавали ландшафту восточный колорит.
Домики, в беспорядке разбросанные тут и там, имели весьма непритязательный вид – квадратные одноэтажные строения с плоскими крышами, увитые виноградными лозами.
Недостаток влаги, превративший холмы Иудеи в ржавую и безжизненную пустыню, заканчивался у границ Галилеи.
Звук трубы, раздавшийся, когда кавалькада приблизилась к селению, произвел магический эффект на его обитателей.
Ворота дворов и двери домов распахнулись, из них выскочили люди, страстно желающие первыми увидеть и встретить необычных гостей.
Назарет, следует помнить, и был под властью Иуды из Гамалы; поэтому нетрудно представить чувства, с которыми были встречены легионеры.
Но когда они вступили в город и двинулись по единственной улице, стало понятно порученное им задание. Страх и ненависть сменились любопытством, под влиянием которого люди, зная, что отряд обязательно должен будет сделать привал у колодца в северо-восточной части города, вышли из своих ворот и дверей и потянулись вслед за процессией.
Внимание толпы привлек заключенный, которого вели под охраной конные стражники.
Он двигался пешим, с непокрытой головой, полунагой, со связанными за спиной руками.