– Благородный Аррий забывает, что дух гораздо больше способствует стойкости.
С его помощью слабые выживают там, где ломаются сильные.
– Судя по твоей манере говорить, ты еврей.
– Мои предки были евреями задолго до первых римлян.
– Упрямая гордость твоей расы не пропала в тебе.
– Гордость нигде не говорит так громко, как в цепях.
– Но какие у тебя основания для гордости?
– То, что я еврей.
Аррий улыбнулся.
– Мне не довелось бывать в Иерусалиме, – произнес он, – но я слышал о правителях этого города.
Я даже знавал одного из них.
Он был купцом и плавал по морям.
Вот кто воистину был рожден царем!
А что выпало на долю тебе?
– Я должен отвечать тебе со скамьи раба.
Так что моя доля – доля раба.
Мой отец был одним из правителей Иерусалима и в качестве купца много времени проводил в поездках.
Его знали, и ему воздавали почести при дворе великого Августа.
– Его имя?
– Итамар из рода Гуров.
Трибун в удивлении даже взмахнул рукой:
– Ты – сын Гура? – Немного помолчав, он спросил: – Как ты оказался здесь?
Иуда опустил голову, грудь его тяжело вздымалась под наплывом обуревавших его чувств.
Справившись с ними, он посмотрел в лицо трибуну и ответил:
– Меня обвинили в попытке покушения на Валерия Грата, прокуратора.
– Тебя! – в еще большем удивлении воскликнул Аррий и даже отступил на шаг назад. – Так это ты!
Об этой истории толковал весь Рим.
Я услышал ее, когда мой корабль стоял на реке около Лодинума.
Трибун и раб обменялись молчаливыми взглядами.
– Я думал, что род Гуров исчез с лица земли, – первым нарушил молчание Аррий.
Поток милых сердцу воспоминаний унес гордость молодого человека; на глаза его навернулись слезы.
– О мама, мама!
И моя маленькая Тирца!
Где они?
О трибун, благородный трибун, если ты знаешь что-нибудь о них, – юноша молитвенно сложил руки, – скажи мне все, что ты знаешь.
Скажи мне, если они живы… если они живы, то где они? Что с ними?
Молю тебя, расскажи мне все!
Протягивая к трибуну вытянутые в мольбе руки, он даже коснулся ими складок белоснежной тоги.
– Уже три года я помню этот ужасный день, – продолжал он. – Три года, о трибун, и каждый час был для меня целой жизнью, проведенной в страданиях, – целой жизнью в бездонной бездне со смертью, от которой спасала только работа! И за все это время – ни единого слова от кого бы то ни было, ни слова, ни даже шепота!
О, если бы я мог только забыть, я бы непременно забыл!
Если бы я только мог забыть эту сцену – как от меня отрывают мою сестру, последний взгляд моей матери!
Меня касалось дыхание чумы; я побывал в сражениях; я слышал, как буря волнует море, и я смеялся, когда все остальные молились: смерть была бы мне облегчением.
В тот день, чтобы спастись от погони, я греб так, что весло едва не ломалось.
Самая малость могла бы помочь мне.
Скажи мне, что они мертвы, если их нет; потому что они не могут быть счастливы, если потеряли меня.
Ночами до меня доносились их голоса; я видел, как их тени бродят по волнам.
Моя мать так любила меня!
А Тирца – ее дыхание было нежнее белых лилий, она была подобна молодому побегу пальмы – так свежа, так нежна, так грациозна и прекрасна!
Каждый день рядом с ней был для меня праздником.
Она входила и уходила при звуках музыки.