Я…
– Ты признал свою вину? – сурово прервал его Аррий.
При этих словах трибуна в юноше произошла удивительная перемена, резкая и мгновенная.
Голос его посуровел, пальцы рук сжались в кулаки, все мышцы напряглись, глаза метали молнии.
– Ты наслышан о Боге отцов моих, – сказал он, – о всемогущем Иегове.
Клянусь Его правдой и всемогуществом, клянусь любовью, которой Он одарил Израиль от начала времен, клянусь, что я невиновен!
Трибун был явно тронут словами юноши.
– О благородный римлянин! – продолжал Бен-Гур. – Хоть немного поверь мне и пролей свет в глубину моей тьмы!
Аррий принялся мерить шагами палубу.
– Разве над тобой не было суда? – внезапно остановившись, спросил он.
– Нет!
Римлянин в удивлении вскинул голову.
– Нет суда – нет и обвинения!
Кто же принял решение о твоей судьбе?
Римляне, следует помнить, никогда не были столь привержены закону и формам его отправления, как во времена своего упадка.
– Меня связали и бросили в подвал башни.
Я никого не видел.
Никто со мной не говорил.
На следующий день солдаты отвели меня к побережью.
С тех пор я и стал галерным рабом.
– У тебя были какие-нибудь доказательства своей невиновности?
– Я был еще мальчишкой, слишком юным для каких-нибудь заговоров.
Грат был совершенно незнаком мне.
Если бы я хотел убить его, то выбрал бы другое время и место.
Стоял самый разгар дня, он ехал под защитой целого легиона солдат.
Я не смог бы убежать.
К тому же люди моего класса более других расположены к Риму.
Мой отец отличился на службе императору.
У нас было что терять, мы владели большим состоянием.
Пострадал бы не только я, но и моя мать, и моя сестра.
У меня не было причин для злого умысла по всем соображениям – собственность, семья, вся моя жизнь, совесть, закон – а это для сына Израиля больше жизни – удержали бы мою руку, даже если бы шальная мысль и пришла мне в голову.
Я же не безумец.
Я бы предпочел смерть позору; поверь мне, я до сих пор молю ее прийти ко мне.
– Кто был с тобой, когда был нанесен удар?
– Я стоял на крыше дома – дома моего отца.
Со мной была Тирца – совсем рядом со мной, добрая душа.
Мы с ней вместе перегнулись через парапет и смотрели, как марширует легион.
Под моей рукой от парапета оторвалась плитка и упала на Грата.
Мне показалось, что я убил его.
Какой же ужас я испытал!
– А где была твоя мать?
– В своей комнате под нами.
– Что с ней стало?
Бен-Гур стиснул руки и еле сдержал готовый вырваться стон.
– Я не знаю.
Я видел, как солдаты оттащили ее от меня, – это все, что я знаю.
Потом они выгнали всех, кто жил в доме, даже скотину, и опечатали ворота для того, чтобы никто не мог в него вернуться.
Я спрашивал про нее.
Уж она-то, во всяком случае, невиновна.
Я мог бы простить… О, прошу прощения, благородный трибун!