Не подобает рабу вроде меня говорить о прощении или о мести.
Я обречен ворочать веслом до конца жизни.
Аррий внимательно слушал юношу.
Он призывал себе на помощь весь свой опыт обращения с рабами.
Если эта история была выдумкой, призванной разжалобить его, то игру следовало признать превосходной; с другой стороны, если это было правдой, то в невиновности еврея не было никаких сомнений; а если он был невиновен, то слепой гнев не делал чести властям.
Целая семья поплатилась своим существованием во искупление простой случайности!
Мысль эта возмущала его.
В пользу молодого человека говорило много обстоятельств, и над некоторыми из них стоило задуматься.
Может быть, Аррий знавал Валерия Грата и не испытывал к нему никакой симпатии.
Возможно, ему доводилось знать и старшего Гура.
Взывая к трибуну, Иуда спрашивал его об этом и, как можно заметить, не получил никакого ответа.
Трибун не знал, как ему поступить, и явно колебался.
Власть его была велика.
На судне он был единоличным властителем.
Вся его натура склоняла его к милосердию.
Доверие его было завоевано.
И все же, сказал он себе, спешить не следовало – по крайней мере до тех пор, пока не придем в Киферу; без лучшего гребца не обойтись; а пока что следовало повременить и узнать как можно больше. Во всяком случае, ему следует убедиться, что это и в самом деле Бен-Гур и все сказанное им – правда.
Обычно рабы склонны ко лжи.
– Довольно, – вслух произнес он. – Ступай на свое место.
Бен-Гур поклонился, еще раз взглянул в лицо своего господина, но не увидел в нем ничего, дающего повод к надежде.
Помедлив, он произнес:
– Если ты снова вспомнишь обо мне, о трибун, то пусть в твоей памяти всплывет одно: что я молил всего лишь дать мне знать о моей семье – матери и сестре.
С этими словами он направился к своему месту.
Аррий проводил его восхищенным взглядом.
«Perpol! – думал он. – Если его обучить, как бы он смотрелся на арене!
Какой бы он был колесничий!
Клянусь всеми богами! В такую бы руку да меч!» – Постой! – бросил он вслед юноше.
Бен-Гур остановился, и трибун подошел к нему.
– Если бы ты был свободен, что бы ты стал делать?
– Благородный Аррий шутит надо мной! – трясущимися губами произнес Иуда.
– Нет, клянусь богами, что не шучу!
– Тогда я охотно отвечу.
Я посвятил всего себя, чтобы выполнить свой первейший долг в жизни.
Не думал бы ни о чем другом.
Не знал бы ни сна, ни отдыха до тех пор, пока моя мать и Тирца не вернулись бы домой.
Сделал бы все, чтобы они были счастливы.
Они много потеряли, но, клянусь богами своих отцов, я дал бы им куда больше!
Ответ этот был совершенно неожиданным для римлянина, он даже на мгновение потерял нить разговора.
– Я говорю о твоих жизненных планах, – продолжал он, придя в себя. – Если бы оказалось, что твои мать и сестра умерли или пропали без вести, что бы ты стал делать?
Лицо Бен-Гура заметно побледнело, он отвернулся от трибуна и посмотрел в море.
В его душе явно боролись какие-то сильные чувства; совладав с собой, он снова повернулся к трибуну.
– Какое занятие в жизни я бы выбрал? – переспросил он.
– Да.
– Трибун, я отвечу тебе совершенно искренне.
Вечером накануне того ужасного дня, о котором я тебе рассказал, я получил разрешение стать солдатом.
Я и теперь думаю точно так же; и даже если бы во всем мире была бы одна-единственная военная школа, я бы направился туда.
– Палестра! – воскликнул Аррий.
– Нет, римский лагерь.
Хозяин не может, не рискуя, давать советы рабу.
Аррий осознал свою неосторожность и тут же сменил тон и манеру разговора.