Но что касается меня, то…
Голос трибуна дрогнул.
– Perpol, – справившись с волнением, решительно произнес он. – Я слишком стар, чтобы пережить бесчестье.
Пусть в Риме узнают, как Квинт Аррий, будучи римским трибуном, погиб вместе со своим кораблем, окруженный врагами.
Вот что я хочу, чтобы ты сделал.
Если галера окажется пиратской, сбрось меня в воду, чтобы я утонул.
Ты меня слышишь?
Поклянись, что сделаешь это.
– Я не поклянусь, – ответил Бен-Гур твердо, – и я не могу этого сделать.
Закон, высший для меня, о трибун, делает меня ответственным за твою жизнь.
Возьми свой перстень, – с этими словами он снял с пальца печатку, – возьми его, а вместе с ним и все свои обещания помощи в случае спасения.
Правосудие, которое пожизненно приставило меня к веслу, сделало меня рабом; теперь я не раб, но я еще и не свободный человек.
Я сын Израиля и по крайней мере сейчас хозяин сам себе.
Возьми обратно свой перстень.
Аррий слушал молча, не шелохнувшись.
– Не желаешь? – спросил Иуда. – Тогда не в гневе и не из презрения, но, чтобы освободить себя от ненавистной мне обязанности, я отдаю твой дар морю.
Смотри, о трибун!
Широко размахнувшись, он бросил перстень в волны.
Аррий услышал всплеск, но даже не пошевелил головой.
– Ты совершил глупый поступок, – произнес он, – для человека в твоем положении.
Со своей жизнью я могу свести счеты и без твоей помощи.
Нить жизни я могу оборвать и сам, но, если я это сделаю, что станется с тобой?
Люди, обреченные на смерть, предпочитают получить ее от рук других по той причине, потому что душа, которая, по мнению Платона, есть у каждого, возмущается при мысли о самоуничтожении; вот и все.
Если это пираты, я покину этот мир.
Я это уже решил.
Ведь я римлянин.
Успех и честь для нас одно и то же.
Но я хотел сделать тебе добро, ты же не захотел принять его.
Перстень был единственным свидетелем моей воли, доступным мне в этой ситуации.
Мы оба обречены.
Я умру, сожалея о победе и славе, вырванных у меня из рук; ты же умрешь несколько позже, проклиная долг благочестия, по глупости соблюденный тобой.
Мне жаль тебя.
Бен-Гуру предстали последствия его поступка более четко, чем раньше, но он тем не менее не ощутил в своей душе сожаления о сделанном.
– За все три года моей неволи, о трибун, ты первый по-доброму взглянул на меня.
Хотя нет!
Был еще один человек.
Голос его стал едва слышен, на глазах навернулись слезы, и перед его внутренним взором предстало, как наяву, лицо мальчика, который подал ему воды около древнего колодца в Назарете.
– Во всяком случае, – продолжал он, – ты был первым, кто спросил меня, кто я такой. И когда я вытащил тебя из воды, когда ты в последний раз показался на поверхности, то я тоже думал о том, что ты можешь помочь мне в моем положении. Все же я сделал это не только из корысти, заклинаю тебя поверить в это.
Я предпочитаю лучше умереть вместе с тобой, чем быть твоим убийцей.
Я столь же тверд в своем решении, как и ты. Даже если бы ты, о трибун, предложил мне все сокровища Рима, я не стал бы убивать тебя.
Твои Катон и Брут – всего лишь младенцы по сравнению с тем, чей закон должен исполнять каждый еврей.
– Но я приказываю тебе.
Ты…
– Твоя просьба была более весома, но даже она не заставила меня сделать это.
Я сказал.
Оба в молчании ждали приближения судна.
Бен-Гур бросал частые взгляды на приближающийся корабль.
Аррий лежал с закрытыми глазами, безучастный ко всему.
– Ты уверен, что это враги? – спросил Бен-Гур.
– Думаю, что это именно так, – прозвучал спокойный ответ.