Он медленно прошел до конца прохода между тюками товаров, спрашивая себя, мог ли человек столь значительного таланта быть в числе рабов его отца?
Если да, то к какому классу людей он принадлежал?
Если он еврей, то, может быть, был сыном одного из слуг?
Или должником или сыном должника?
Или же был осужден и продан в рабство за воровство?
Мысли эти, пришедшие в его голову, снова возбудили растущее уважение к купцу, которое крепло в нем с каждой минутой.
Своеобразие нашего восхищения другим человеком заключается в том, что оно всегда отыскивает обстоятельства для своего собственного оправдания.
Наконец один из людей заметил Бен-Гура, подошел и обратился к нему:
– Что вам угодно?
– Я хотел бы видеть купца Симонидиса.
– Пожалуйте за мной.
По проходам, оставленным между товарами, они в конце концов вышли к лестнице; поднявшись по ней, Бен-Гур очутился на крыше склада перед строением, которое лучше всего может быть описано как маленькое здание, примостившееся на большем и незаметное с площадки внизу. Это меньшее здание располагалось западнее моста под открытым небом.
Крыша его, ограниченная низом стены, напоминала террасу и была, к изумлению Бен-Гура, усажена цветами. На пышном фоне здание казалось приземистым и незамысловатым – простой кубический блок с одной-единственной дверью на фронтоне.
Чисто выметенная дорожка вела к этой двери сквозь кусты усыпанных бутонами персидских роз.
Вдыхая благоухающий воздух, он последовал за провожатым.
Пройдя до конца полутемного коридора, они остановились перед наполовину откинутой занавеской.
Провожатый громко произнес:
– Посетитель желает видеть хозяина.
Отчетливый голос ответил из-за занавески:
– Пусть войдет, во имя Господа.
Помещение, в которое был препровожден посетитель, римлянин назвал бы атрием.
Вдоль стен стояли шкафы; причем каждый разделялся на ячейки, подобно современным офисным картотекам. Каждая такая ячейка хранила в себе по нескольку подписанных на корешках бухгалтерских книг, потрепанных от возраста и частого употребления.
Между шкафами, выше и ниже их, проходили деревянные разделители, некогда белые, теперь же от времени пожелтевшие, покрытые искусными резными украшениями.
Выше карниза из позолоченных полусфер поднимался шатровый потолок, переходивший в световой купол, ячейки его были выложены лиловатой слюдой, сквозь которую струился успокоительный свет.
Пол был закрыт шерстяной тканью, столь толстой и плотной, что ноги входившего тонули в ней.
В полусвете комнаты выделялись две фигуры – человека, сидевшего в кресле с высокой спинкой и широкими подлокотниками, с мягким сиденьем и опорой для спины; и, слева от него, девушки, уже вошедшей в пору женственности.
При взгляде на нее Бен-Гур почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Поклонившись как для того, чтобы выразить почтение, так и для того, чтобы скрыть смущение, он выпрямился – и вздрогнул: так пронзителен был устремленный на него взгляд сидевшего в кресле человека.
Когда он снова осмелился поднять глаза, эти двое пребывали все в той же позе, лишь девушка опустила свою руку на плечо старика. Они не отрывали взглядов от лица Бен-Гура.
– Если ты Симонидис, купец и еврей, – Бен-Гур сразу же запнулся, – то да пребудет с тобой мир Господень нашего отца Авраама – а также и с тобой. – Последние слова были обращены к девушке.
– Я тот самый Симонидис, рожденный евреем, о котором ты говоришь, – звучным и ясным голосом ответил старик. – Я Симонидис и еврей, и я желаю тебе того же, что ты желаешь мне, а также молю сообщить, кто желает говорить со мной.
Пока он произносил эти слова, Бен-Гур всматривался в говорившего. Но вместо четких очертаний ему виделся лишь бесформенный ком, глубоко потонувший среди подушек и покрытый стеганой рубашкой темного шелка.
А над этим комом царила голова поистине царственных пропорций – идеальный череп государственного деятеля или завоевателя, широкий в основании, над которым возносился мощный купол вместилища мозга.
Совершенно белые волосы ниспадали тонкими прядями на его лицо, оттеняя черноту глаз, сиявших мрачным светом.
В лице не было ни кровинки, оно, особенно ниже подбородка, было покрыто множеством морщин.
Другими словами, это было лицо человека, который скорее сам повелевал миром, нежели мир повелевал им, – человека, который дважды двенадцать раз был ломан пыткой, превратившись в бесформенного инвалида, но не издал ни стона и не признался ни в чем; человека, который скорее отказался бы от жизни, но не от своих замыслов и точки зрения; человека, рожденного в латах и уязвимого только в своей любви.
К этому-то человеку и простер руки Бен-Гур, ладонями вперед, как бы одновременно и предлагая мир, и в то же время испрашивая его.
– Я Иуда, сын Итамара, последнего главы дома Гуров и отца города Иерусалима.
Правая рука купца лежала поверх одежды – длинная тонкая рука, изуродованная пытками почти до бесформенности.
Пальцы ее слегка сжались. Ничем больше старик не выдал своих чувств; ничего, что выражало бы опасение или удивление при звуке этого имени. Лишь спокойный ответ прозвучал в наступившей тишине:
– Отцы Иерусалима, чистейшей крови, всегда будут встречены с почтением в этом доме; добро пожаловать тебе.
Есфирь, подай стул молодому человеку.
Девушка взяла ближайшую оттоманку и поставила ее рядом с Бен-Гуром.
Когда она выпрямлялась, их взоры встретились.
– Мир Господа нашего да пребудет с тобой, – скромно потупив взор, произнесла она. – Присядь и отдохни.
Когда она вновь заняла свое место рядом с креслом старика, она явно не угадала его намерения.
Сила женщины отнюдь не в этом: когда дело касается таких ее чувств, как жалость, сострадание, сочувствие, она способна открыть в другом многое, но между ней и мужчиной лежит пропасть, которая будет существовать, пока она по самой природе своей открыта к подобным чувствам.
Она просто осталась в убеждении, что пришелец хочет исцелить здесь какие-то раны, причиненные ему жизнью.
Не приняв предложенное ему сиденье, Бен-Гур почтительно произнес:
– Я молю доброго хозяина дома не считать меня незваным гостем.
Прибыв в ваш город вчера по реке, я услышал, что ты знавал моего отца.