– Я знал князя Гура.
Мы с ним были партнерами в некоторых предприятиях, законно созданных купцами с целью прибыли в странах, лежащих за морем и пустыней.
Но молю тебя – присядь. Есфирь, принеси вина молодому человеку.
Иеремия упоминает о сыне Гура, который некогда правил половиной Иерусалима; древний род, клянусь честью!
Во дни Моисея и Иисуса некоторые члены этого рода даже снискали себе расположение Господа нашего и разделили эту честь с другими избранными.
Вряд ли их потомок, прямой их отпрыск, посетивший нас, отвергнет чашу вина лозы, созревшей на южных склонах Хеврона.
Пока звучали его слова, Есфирь поставила перед Бен-Гуром серебряную чашу, наполнив ее из кувшина, стоявшего на столе у кресла.
Ставя ее перед Бен-Гуром, она скромно потупила взор.
Он мягко коснулся ее руки, отводя чашу в сторону.
Их взоры снова встретились; на этот раз он отметил, что она невысока – не достает даже ему до плеча, но очень грациозна, мила лицом, с черными глазами и мягким взором.
Она сердечна и прелестна, подумал он, и выглядит так, как выглядела бы Тирца, будь она в живых.
Бедная Тирца!
Вслух он произнес:
– Нет, твой отец… если он отец тебе? – Он помедлил.
– Я Есфирь, дочь Симонидиса, – с достоинством ответила она.
– Тогда, прекрасная Есфирь, отец твой, услышав мою последующую историю, не станет думать плохо обо мне, если я не поспешу отведать это вино из чудесной лозы; я надеюсь также иметь честь и далее любоваться твоей красотой.
Выслушайте же меня с терпением!
Молодые люди одновременно повернулись к купцу.
– Симонидис! – твердо произнес Бен-Гур. – Мой отец до самой своей смерти имел при себе доверенного слугу, и, как мне привелось услышать, ты и есть тот самый человек!
Изуродованное тело под рубахой вздрогнуло, а тонкая рука сжалась.
– Есфирь, Есфирь! – сурово воскликнул старик. – Сюда, не туда, коль скоро ты дитя твоей матери и мое – сюда, не туда, я сказал!
Девушка перевела взгляд со своего отца на гостя, затем поставила чашу на стол и послушно вернулась к креслу.
Ее вид свидетельствовал об удивлении и тревоге.
Симонидис приподнял левую руку и коснулся ею руки девушки, снова вернувшейся на свое место на его плече. Затем он неторопливо произнес:
– Я состарился, имея дела с мужчинами, – задолго до сего дня.
Если тот, кто рассказал тебе обо мне, был знаком с моей историей и поведал о ней не сурово, он должен был дать тебе понять, что я менее всего похож на человека, которому нельзя ни в чем верить.
Сам Господь Израиля помогает тому, кто на склоне лет удостоен столь многих благ!
Я люблю не многое, но все же люблю.
Одно из этого немного, – и он поднес к своим губам руку, лежавшую на его плече, – это та душа, что всецело принадлежит мне и, жертвуя собой, скрашивает мои дни. Если ее отнять у меня, то я умру.
Есфирь склонилась и коснулась своей щекой щеки старика.
– Другое же, что я люблю, – память, которая хранит в себе целую семью. Если бы, – голос его задрожал, – если бы я только знал, где они сейчас.
По лицу Бен-Гура заструились слезы. Опережая старика, он воскликнул:
– Моя мать и моя сестра!
О, ведь ты говоришь о них!
Услышав его слова, Есфирь вскинула голову, но к Симонидису вернулось спокойствие, и он ответил бесстрастным тоном:
– Выслушай меня до конца.
Поскольку я тот, кто я есть, и поскольку те пристрастия, о которых я тебе рассказал, чрезвычайно важны для меня, то, прежде чем я вернусь к твоему требованию, касающемуся моих отношений с семьей князя Гура, – я должен знать, тот ли ты человек, за которого себя выдаешь. Дай же мне доказательства этого.
Есть ли у тебя какие-нибудь письменные свидетельства?
Или твои свидетели могут предстать предо мной лично?
Требование было высказано недвусмысленно ясно, и оспорить его не было никакой возможности.
Бен-Гур покраснел, стиснул руки и бессильно отвернулся.
Симонидис продолжал настаивать.
– Я сказал – доказательства, доказательства!
Приведи мне их, положи предо мной свидетельства!
Бен-Гур не находил ответа.
Он не предвидел подобного требования. Лишь теперь он осознал, что три года на галерах унесли с собой все свидетельства его личности: его мать и сестра пропали, о его существовании не знал ни один человек.
Он был знаком с многими, но это было и все.
Если бы здесь сейчас оказался Квинт Аррий, что еще мог бы он рассказать, кроме того, что – да, нашел юного еврея и поверил, что безымянный гребец галеры и есть сын Гура?
Но ныне храброго моряка уже не было в живых.
Иуда много раз ощущал свое одиночество в этом мире; но лишь теперь оно пронзило его до самой глубины души.